Михаил Алексанянц - Катапс

– Да заткнись, пожалуйста! – Гумбольт негодовал и стал нервно перекладывать предметы на столе.

– Я должен спасти тебя. Хотя бы тебя. Себя не удалось. Хотя бы тебя.

Змей замер на секунду, прислушиваясь к своему рептильему мозгу, который настойчиво подсказывал какое-то действие. Он был взбудоражен, а когда мозг взбудоражен, тут же просыпается лимбическая система и берет управление на себя. У змея она была змеиная. Он почувствовал, как теряет способность рассуждать и становится просто сторонним наблюдателем за своим телом. Змея сжала внутренние мышцы до какой-то приятной щекочящей боли и тут же резким толчком разжалась, как пружина. Змей успел только заметить, что перед ним уже – розовая детская шея. Он прокусывает ее и испытывает странное оргазменное удовольствие, выпрыскивая из клыков яд.

Гумбольт без слов повалился на пол. Алюминиевая голова звякнула о кафель, как пустая кастрюля. На затылочном экране включилась трансляция Нобелевской премии.

Змей, еще не приходя в себя, как завороженный, смотрел на экран.

Осьминог, подвешенный на цепях, летал над сценой с микрофоном и грандиозно представлял членов жюри. Потом в фиолетовых лучах славы, с лентами через плечо, на которых красовались надписи: «мистер дизайн», «мисс модификация», «мадемуазель Бовари», стали выходить номинанты. Каждый говорил прекрасные слова про мир во всем мире, про роль прогресса, силу искусства и проч.

И прочь вдруг со сцены полетела «миссис сис». Ее единственная огромная – воздушным шариком – грудь спасла ее, самортизировав удар, после чего она второпях удалилась.

Номинанты стали разбегаться и хаотично прыгать со сцены в меру своих возможностей. В луче славы, почему-то педантично сопровождавшем его, по сцене бежал Гумбольт. В руке он сжимал какой-то шест.

В этот момент змей очнулся и судорожно пытался сообразить, что происходит и как это может быть, что мертвый Гумбольт лежит сейчас перед ним и на его экране, работающем только на остаточном электричестве умирающих нейронов, показывают в прямом эфире живого Гумбольта, еще и расстраивающего премию.

Гумбольт на удивление легко бежал. Его огромная голова ничуть не мешала ему. Он прямо на бегу запустил шестом в осьминога. Тут стало ясно, что это электрокопье. Оно на лету ускорялось и корректировало траекторию, точно нацеливаясь на летающего ведущего.

Копье воткнулось в мягкую плоть морепродукта, ахнула искра и что-то вроде молний пробежало по цепям. В тот же момент экран потемнел. Зал наполнился гулом.

Вдруг из темноты всплыло лицо Гумбольта, и змей понял, что это не совсем Гумбольт. Черты были те же, но вот выражение совсем другое – жесткое и бескомпромиссное. Сопляк Гумбольт при всем желании был не способен на такой взгляд.

Гумбольт сказал:

– Я, Гумбольт, номинирован на Нобелевскую премию за выдающееся изобретение нового дизайна для руки. А такое ли оно выдающееся? Вдумайтесь, я ничего не изобрел, ничего не создал. Я просто покромсал существующую руку. А другие? Хоть кто-то из 2000 номинированных достоин хоть чего-то? Нет, это все детский лепет. Услышьте меня, люди. Мы нелепы. Мы уже давно не способны создавать ничего, кроме мусора. Все наши новинки мертворожденны. Мы копаемся в собственном дерьме и сгниваем заживо. Я отказываюсь, публично отказываюсь от премии, потому что недостоин и копейки за свои измышления, не то что миллиарда шекелей.

В этот момент раздался выстрел и голова Гумбольта развалилась на алюминиевые стенки, оказавшись лишь муляжом и обнажив реальную круглую живую человеческую голову. Это была голова Гамгольта, брата-близнеца Гумбольта, который в свое время не стал встраивать в голову апгрейды и остался ребенком. Послышались еще выстрелы, но Гамгольта в кадре уже не было.

Экран потух. Было время обедать. Змей подполз к мертвому Гумбольту, а точнее, к его руке, открыл рот пошире, медленно заглотил ее всю и стал ждать, когда она переварится. Не пропадать же добру.

Я сидел и стоял. В смысле: сидел в машине, а стоял в пробке. Я тогда работал менеджером по продажам фальшивых лекарств бабушкам по телефону за сорок тысяч баночка в бизнес-центре Плаза, что на Красносельской. Водил я Фордфокус и вот на нем выехал с парковочки и встал. Впереди была эстакада, а чуть дальше – Сокольническая высотка бизнес-класса с бассейнами на крыше, видовыми квартирами с окнами в пол и пентхаусами с персональными лифтами на последних этажах. Еще лет пять – и можно прикупить там квартирку в ипотеку.

Вечерний боковой свет делал здания оранжевыми, как в той песне, а небо ванильным, как в том фильме.

Но этот выхлопной газ, но эти грузовики, но эти резкие и всегда неожиданные, хоть и постоянные, взвизгивания сигналов соседних машин, но эта жара, но этот непомогающий кондиционер, потом-таки помогший, но заморозивший меня. И никуда не пробиться. И никуда не добраться. Как я это ненавижу. Сколько раз в порыве я этому городу желал сгореть в адском пламени. Потом, конечно, раскаивался, вспоминая сколько чудесных людей здесь живет, особенно пенсионеров, – это только тех, что я знаю. А скольких чудесных людей я не знаю? А зря. А знал бы, квартирка ближе бы была, моя квартирушка, хотя бы однушечка, пусть даже с видом на выхлопные газы дорожные, зато поближе куда-нибудь к пентхаусу, может, под ним прямо, авось встретишь в лифте Человека: «Как ваше не хочу?», посмеетесь, а там и дальше до чего дойдет, а если дамочкой окажется с ножками, как эта в Лексусе рядом? А, ну да, у них же отдельный лифт, забыл… А эта в Лексусе небось туда и едет, сучка с надутыми губами. Она поймала мой взгляд снизу (лексус – джип) и презрительно отвернулась, как будто попробовала лимона, и у нее вскочила оскомина.

И вот. Раскаивался. Но в следующей пробке опять я срывался. Никуда не пробиться, никуда не сорваться. Ненавижу этот город. Ну, это я уже рассказывал.

И тут мои саморефлексирующиеся, как говорится (психологами), вернее раньше говорилось (психологами), мысли прервались. Я увидел сквозь лобовое стекло второе солнце.

Аж шею свело. Но это действительно: в небе что-то ярко светилось, так же ярко, как солнце, даже, может ярче, чем солнце, ну, или почти так же ярко, как солнце. Я пригляделся. У второго солнца был малозаметный, то пропадающий, то сызнова возникающий – такой, в желтых тычинках – хвост.

Что? Комета? Так близко? Я не мог уверовать в свои глаза. Я, было, включил радио, чтобы послушать, не говорят ли чего про нее по нему. И тут она посинела, потом стала фиолетовой, потом стала красной, потом стала желтой, потом стала зеленой. Потом, будучи уже опять белой, сорвалась со своего места на небе и резко упала вниз, на Землю. И воткнулась прямо в мою блестящую стеклянную Сокольническую высотку.