Симона де Бовуар - Второй пол

Известно, между прочим, до какой степени женщины дорожат воспоминаниями детства: об этом свидетельствует женская литература. Рассказывая о своей жизни, мужчины обычно уделяют мало внимания детству, женщины же, напротив, нередко рассказывают лишь о первых годах своей жизни. Детство занимает особое место в сочиняемых женщинами романах и сказках. Женщина, рассказывающая о себе подруге или любовнику, почти всегда начинает со слов: «Когда я была девочкой…» Она испытывает ностальгию по этой поре. Ведь тогда она находилась под доброжелательной и властной охраной отца и в то же время вкушала радость независимости. Взрослые опекают девочек и оправдывают их существование, девочки чувствуют себя независимыми индивидами, перед которыми открывается свободное будущее. В зрелом же возрасте замужество и любовь слабо защищают их, они превращаются в прислугу, в объект наслаждения, они – узницы настоящего. Девочки чувствуют себя центром вселенной, которую они завоевывают шаг за шагом, а взрослые женщины изолированы от мира и обречены на имманентность и однообразие. Они чувствуют себя униженными. Но больше всего они страдают оттого, что их поглощает некий общий женский удел. Каждая из них – лишь жена, мать, хозяйка, женщина, такая же, как тысячи других. В детстве, напротив, в жизни каждой из них было что-то особенное, своеобразное; она ничего не знала о том, что ее подружки познают мир теми же путями, что и она. Родители, учителя и друзья признавали ее индивидуальность, и она считала себя не похожей ни на кого, единственной в мире, предназначенной для такого счастья, которое способна испытать только она. Воспоминания об этой своей юной сестре, от свободы, требований и самостоятельности которой она отреклась, которую она в той или иной степени предала, волнуют ее. Женщина, в которую она превратилась, оплакивает в себе человеческое существо, которым она когда-то была, и пытается найти в глубине души черты этого умершего ребенка. Слово «девочка» трогает ее, но еще больше ее трогают слова «странная девочка», поскольку они воскрешают утраченную оригинальность. Она не только издалека умиляется исключительностью своего детства, но пытается оживить его в себе. Она стремится убедить себя в том, что ее вкусы, мысли и чувства сохранили необычайную свежесть. Смущенно отводя глаза, играя с бусами или вертя в руках кольцо, она шепчет: «Странно… но такая уж я есть. Представьте себе, вода меня завораживает… Ах, я безумно люблю деревню». Любое предпочтение представляется ей чем-то эксцентричным, любое мнение – вызовом миру. Дороти Паркер описала эту черту такой, какой мы видим ее в жизни. Вот что она говорит о миссис Уэлдон:

Ей нравилось воображать, что она из тех женщин, которые могут быть счастливыми только в окружении цветов… В порывах откровения она признавалась, что очень любит цветы. Эти маленькие исповеди звучали почти как извинения, как будто она просила, чтобы ее не судили слишком строго за такой странный вкус. Она, казалось, ждала, что ее собеседник опешит от удивления и воскликнет: «Не может быть! Надо же, как странно!» Время от времени она признавалась, что у нее есть и другие излюбленные вещи. Она всегда говорила об этом с некоторым смущением, как будто ее деликатной натуре претила откровенность. Она рассказывала, как она любит какой-нибудь цвет, деревню, развлечения, какую-нибудь действительно интересную пьесу, красивую материю или одежду, солнце. Но чаще всего она говорила о своей любви к цветам. Ей казалось, что эта любовь более, чем какая-либо другая, выделяет ее из всех смертных.

Нередко женщина стремится подтвердить свои размышления поступками; например, она выбирает себе цвет: «Мой цвет – зеленый»; у нее есть любимый цветок, любимые духи, любимый музыкант, она отдает предпочтение какому-нибудь суеверию или причуде. Ей не обязательно надо быть красивой, для того чтобы выражать свою личность в нарядах и в устройстве своего дома. Персонаж, который она создает, может быть более или менее законченным и оригинальным, это зависит от ее ума, упорства и глубины ее отчужденности. Некоторые женщины лишь смешивают случайные, разнородные и не связанные между собой черты. Другие систематически создают какой-либо образ, постоянно играют какую-либо роль. Мы уже отмечали, что женщины не делают различия между такой игрой и реальностью. У созданной подобным образом героини жизнь принимает форму грустного или чудесного, но всегда немного странного романа. Бывает, что она воспроизводит уже написанный роман. Многие девушки говорили мне, что узнают себя в Джуди из романа «Пыль». Я помню одну пожилую и очень некрасивую даму, у которой была привычка повторять: «Прочитайте „Лилию долины“, это моя история». Ребенком я с почтительным удивлением смотрела на эту увядшую лилию. Другие, не находя столь ясных аналогий в литературе, говорят: «Моя жизнь – это настоящий роман». Они родились под счастливой или несчастливой звездой. «Такие вещи случаются только со мной», – говорят они. Преследуют ли их неудачи, или им улыбается счастье, но у них всегда есть судьба. С наивностью, которая пронизывает все ее «Воспоминания», Сесиль Сорель пишет: «Так я пришла в мир. Моими первыми друзьями были талант и красота». Г-жа де Ноай пишет в «Книге моей жизни», фантастическом памятнике нарциссизма:

В один прекрасный день гувернантки исчезли и их место заняла судьба. Она била и ласкала создание, полное сил и слабостей, оберегала его от крушений, в которые оно, как воинственная Офелия, спасающая свои цветы, готово было броситься и грохот которых не умолк до сих пор. Она внушала ей надежду на то, что высшее пророчество, гласящее: «Греки извлекают пользу даже из смерти», действительно верно.

В качестве примера нарциссической литературы следует привести еще один отрывок:

Я была крепкой девочкой, с нежными, округлыми руками и ногами, с румяными щеками. В отрочестве моя внешность изменилась, я стала более хрупкой и тонкой, превратилась в трогательную девочку-подростка. В то же время я обладала жизненными силами, которые могли рождаться из моего одиночества, голода, кратких и таинственных уходов от жизни так же неожиданно, как родился источник в скале Моисея. Я не стану хвастаться своим мужеством, хотя и имею на это право. Мое мужество – это мои силы и мои удачи. Я могла бы описать его, как описывают самые обычные вещи. Так говорят: «У меня зеленые глаза, черные волосы, маленькие, но сильные руки…»

Или такие строки:

Сегодня я могу позволить себе сказать, что благодаря гармоничным силам своей души я жила под звуки своего внутреннего голоса…

Если женщина некрасива, ничем не замечательна, несчастлива, она выбирает роль жертвы. Она прикладывает большие усилия для того, чтобы создать образ mater dolorosa , непонятой супруги, она представляется самой себе как «самая несчастная женщина в мире». Вот как описывает Штекель во «Фригидной женщине» одну больную меланхолией: