Питер Акройд - Венеция. Прекрасный город

Они были двойственны. Их было трудно прочитать. Двойственность, отражающая двойственное положение города на воде, может быть ключевым понятием. В XVIII веке монашка могла в то же время быть проституткой. Гондольер мог быть очень состоятельным человеком. У богато одетого аристократа могло не быть денег. Альбрехт Дюрер писал: среди них были «столь вероломные, лживые, вороватые негодяи, что я не понимаю, как их носит земля; а тот, кто не знает их, считает, что они милейшие люди». Можно спорить, так ли это для всего человечества, но в городе масок и тайн подобная двойственность была всеобщей и проявлялась в самых разнообразных формах.

Очевидно, это и есть причина обвинений в двуличии, достававшихся в равной мере всем венецианцам. У них был талант притворства, который они использовали, ведя дела с другими странами и, конечно, друг с другом в области закона и управления. Они скрывали алчность под личиной честности и набожности; они прятали коварство под маской вежливости. Их натурой стало, по словам английского наблюдателя, «пришивать лисий хвост к шкуре льва Святого Марка».

Есть много историй о двуличии венецианцев. К примеру, в XV столетии в Венецию приехал король Венгрии и стал просить у каноников церкви Сан-Джулиан отдать ему мощи святого Петра-отшельника. Те не хотели оскорблять его величество и отдали останки некоего человека из фамилии Гримани. Потом венгры почитали этот ничего не стоящий труп как святую реликвию.

В городе масок искусство маскировки достигло невиданных высот. Вот почему венецианцы всегда были вежливы, демонстрируя то, что называлось dolce maniera (хорошие манеры). Они были официальны и сдержанны в поведении на публике, возможно, вспоминая венецианскую пословицу «кто любит иностранцев – любит ветер». Была особая изысканность в том, как венецианский патриций удерживал дистанцию с собеседником. Мемуары и документы свидетельствуют, что венецианцы оставались сдержанны и учтивы даже в частной жизни. Больше всего они любили форму, оболочку. В обществе венецианцев зачастую считали чопорными исключительно на основании подчеркнутой правильности их поведения. В отличие от других итальянцев, к примеру, они не выделялись экстравагантными жестами и речью. Было несколько характерных фраз, принятых в официальных текстах города. Советники назывались prudentes et cauti (благоразумными и осторожными); государственное должностное лицо обязательно было sapiens et circumspectus vir (мужем мудрым и осмотрительным). Они были благочестивы, но зилотами не были. Савонарол в Венеции не приветствовали.

Их юмор тем не менее был недвусмысленно груб. Что подтверждает, к примеру, эффектное венецианское высказывание: «Если хочешь посмеяться, заговори о дерьме». Статуя знаменитого и сверхпродуктивного писателя Никколо Томмасео носит прозвище El cacalibri (Книгопоносник). Вульгарность, как и в Англии, была частью культа практичности и здравого смысла. Был, к примеру, определенный грубый реализм в государственном управлении. В этом романтическом городе было мало романтиков. Юмор часто возникал за счет лицемерия и притворства; зачастую это черный юмор, а иногда – горький и грубый. Венецианцы вообще были великими ниспровергателями помпезного и самодовольного. Это инстинктивная реакция народа, привыкшего к лицемерной или ханжеской претенциозности общественной жизни. Это их способ нанести ответный удар, показать, что они не одурачены.

В 1605 году Венецию описывали как Вселенную в миниатюре, поскольку все, что имелось в мире, можно было найти и в ней. Если бы весь мир был кольцом, Венеция была бы драгоценным камнем в нем. В некотором смысле это эталонный, идеальный город, бросающий вызов стихиям и миру природы. Это самый урбанистический из городов, его положение сильно отличается от общин, укоренившихся на земле. Поэтому он может предложить другим городам несколько уроков. Льюис Мамфорд в книге «Город в истории» (1961) отмечал, что «если бы общественные достоинства Венеции были поняты и скопированы, более поздние города спланировали бы лучше». К примеру, система транспорта, где Большой канал с быстрым движением пересекает сеть меньших каналов, движение по которым более медленно, была образцовой в своем роде. Воды лагуны ограничивали город размерами, в которых легко было им управлять; он не расползался, его единственными пригородами были другие острова, живущие собственной жизнью.

Кроме того, Венеция стала парадигмой для европейской культуры. Можно высказать точку зрения, не лишенную правдоподобия, что первая Промышленная революция случилась не в Англии, а в Венеции, в управлении кораблестроением, стекольным и зеркальным производствами. Это был первый центр товарного капитализма, центральная точка обширной сети городов, раскинувшейся по Европе и Ближнему Востоку. Этот город зависел от других городов, а они зависели от него. Он представлял новую форму цивилизации, переход от аграрной жизни к коммерческой. Венеция всегда была городом-символом. В конце XVI и начале XVII века, к примеру, ее считали городом в предельном развитии – извращенным, ненатуральным, низведшим население до рабского статуса. В XXI веке ее можно назвать первым постмодернистским городом, городом-игрой. В этом смысле Венеция – предвестник всеобщей человеческой судьбы.

Венецианское государство стало образцом для других. «Левиафан» (1651) Томас Гоббс написал после продолжительного пребывания в Венеции, и эта книга стала апологией процветающей рыночной экономики. Политические реформаторы из пуританского Содружества в XVII веке смотрели на Венецию как на живой образец современной республики. Так же относились к ней отцы-основатели Соединенных Штатов.

Государственная администрация города была образцовой и в другом смысле. Она стала образцом для всех учреждений и форм управления в городе. Процедуры выборов в гильдиях были основаны на сложных правилах избрания дожа. Залы собраний братств и общин копировали залы Дворца дожей, они были так же оформлены картинами на исторические и мифологические сюжеты. Ромбовидные узоры на фасаде Дворца дожей сплетаются в решетку. Венецианские мадригалы XVI века замечательны сложным хором голосов, накладывающихся один на другой, где каждого певца отчетливо слышно в густых пульсирующих волнах звука.

Топография самого города – с мостами, каналами и узкими calli – отражает запутанность и взаимозависимость республиканских учреждений. Многообразие государственных чиновников и агентств, надзирающих за городом, часто называют лабиринтом, так же как улицы и переулки города. Члены различных комитетов сменялись раз в полгода или в год, что создавало переменчивую политическую картину, схожую с волнующимся морем. Так что же – территория определяла форму государства или государство формировало территорию? Этот вопрос столь глубоко заложен в истоках человеческого поведения, что должен остаться без ответа.