Питер Акройд - Венеция. Прекрасный город

Распри, разумеется, были и здесь. В последние десятилетия XVI века возникло напряжение между представителями «старых» семей, ведущих свою историю с первых лет республики, и «новых», прибывших позже. «Новые» выступали против безграничной власти Совета десяти и хотели взбодрить торговлю Венеции с помощью новых рынков. В сущности, это была постепенная смена акцентов в управлении городом, но процесс шел медленно, по нарастающей. Разделения на партии и фракции не произошло. Каждый зависел от всех остальных в деле поддержания плавной работы правительственной машины. Ни личным амбициям, ни семейной вражде не дозволялось подтачивать безопасность государства.

Коррупция была повальной. «Каждая должность, – писал Марино Санудо в 1530 году, – источник денег». Соперники, оспаривающие какой-то пост, шли в Большой совет с сумками золота. Это была общепринятая практика. Индивидуальным выборщикам предлагали «ссуды». Есть старинное венецианское высказывание: оказать услугу – значит получить услугу. В городе было свыше восьмисот должностей, лоббирование того или иного теплого местечка было основным занятием патрициев. Особенно важно это было для бедных представителей правящего класса, их называли svizzeri по аналогии со швейцарскими наемниками и, помимо хлебных должностей, у них не было другого источника доходов и статуса. Законы долго продирались через коррумпированные выборные органы, а сложные процедуры выборов даже на мельчайшие должности требовались, чтобы обойти наиболее явные формы подкупа. Продуманные меры предосторожности показательны сами по себе. Они свидетельствуют об осведомленности об уровне коррупции. Глубоко коррумпированный город предпринимал немалые усилия, чтобы казаться некоррумпированным.

Слово imbroglio , обозначающее сложный план или замысловатую софистику, происходит из самой топографии Венеции. Brolo или broglio назывался сад, расположенный перед Дворцом дожей. Здесь прогуливались аристократы, планируя свои дальнейшие ходы. Это место для интриг и лоббирования, где, чтобы подать нужный знак, достаточно было улыбнуться или потянуть за рукав.

Дож был самым старшим членом правительства. В самый ранний период он носил bereti , как древние цари Фригии. Одевался в шелковую мантию с золотой каймой, застегнутую на золотые пуговицы. Его обувь и чулки были красными. Он избирался пожизненно, но был окружен ограничениями и предписаниями. В Венеции не мог появиться свой Цезарь. Дож не мог сам вскрыть письмо, не мог один принимать иностранных гостей. Не мог обсуждать политические вопросы без консультации с советниками. Не мог покинуть город без разрешения. Не мог даже передвигаться по городу без соответствующей санкции. Не мог покупать дорогостоящие драгоценности или владеть собственностью за пределами венецианской территории. Не мог использовать герцогский герб за пределами Дворца дожей. К нему нельзя было обращаться «мой господин», а только «мессир дож». Никто не мог преклонять перед ним колени или целовать ему руку. Говорили, что он – всего лишь «вывеска на таверне», раскачиваемая ветром. Чем меньше у него было настоящей власти, тем больше вокруг него было помпы и церемоний.

Но влиянием определенного рода он обладал. Все же он был номинальным главой государства. Сэр Генри Уоттон заявляет, что «подобно солнцу, он выполняет все свои замыслы in radio obliquo (косвенным образом), а не прямой властью». Он председательствовал во всех выборных советах, включая сенатские, Большой совет и Совет десяти; он был главным контролером всех правительственных органов. Дважды в неделю он должен был вести публичные приемы; его церемониальные обязанности были весьма обременительны. Он символически представлял все венецианское государство. Он в буквальном смысле воплощал здоровье нации. Его одежда и поведение тщательно изучались – не появилось ли изменений? Когда во время дебатов, касавшихся ведения напряженной войны, дож покинул свое место по нужде, это вызвало сенсацию. Но некоторая часть его власти имела совсем другое объяснение – он знал все секреты города.

После смерти дожа провозглашали стандартную формулу: «С величайшим прискорбием мы услышали о смерти светлейшего князя, человека доброго и благочестивого; однако у нас будет другой». Кольцо с печатью снимали с его пальца и ломали пополам. Семья покойного дожа должна была оставить дворец в течение трех дней; всю обстановку убирали. Трое инквизиторов назначались для тщательной проверки всех дел дожа и, если требовалось, наказания его наследников за любое его мошенничество или злоупотребление. Только таким способом государство могло противостоять усилению могущественных аристократических семей.

Дож был патрицием среди патрициев. Социальная структура Венеции была, в сущности, очень простой. Патриции составляли четыре процента населения; граждане добавляли еще шесть процентов; все остальные, примерно девять десятых населения, были popolani . Каждая группа имела свои функции и свои привилегии. Это было хорошо структурированное и иерархически организованное общество – общество с законодательно определенными сословиями и слоями, – состоящее из множества переплетений родственных групп, связанных между собой, к вящей славе Господа и города.

Но как же десяти процентам населения удалось подчинить остальные девяносто и контролировать их? Подкупом и обманом. Создавая внутреннее соперничество, утешая в бессилии, сплетая мифы о началах и единстве. В общем, происходило то же, что и во всей истории человечества.

Самая большая группа венецианцев – класс popolani. Он включал в себя торговцев, ремесленников, чернорабочих и бедноту. Они составляли скорее социальную, а не экономическую категорию. Была значительная разница в достатке между popolo grande (богатыми землевладельцами и купцами) и popolo minuto (лавочниками и ремесленниками). Имелось столько частных вариаций, что, в сущности, мы не можем говорить о народе в политическом смысле. Как писал испанский посол в 1618 году, popolani «настолько разнородны, что вряд ли смогут поднять бунт, даже при том, что их достаточно, чтобы занять и заполнить всю Венецию». Народ можно было считать лояльным и послушным, его привязанность к родному городу значительно перевешивала стремление протестовать и бунтовать.

Была еще одна серьезная причина социального порядка и стабильности. Всегда хватало дешевой еды, за исключением чрезвычайных ситуаций бедствий и голода, и на протяжении веков заработная плата работающего населения держалась на сравнительно высоком уровне. Не было местных бедствий, привычных для низшего класса Парижа и Лондона.