Олард Диксон - Мистерии Мухомора

– Погоди же, совсем тебя измучаю!

А женщина замерзла, дрожит. Совсем опьянела. Хочет причесаться. Только рукой дергает, к голове тянется. А Куйкынняку ей еще брови и ресницы срезал». Затем Куйкынняку посылает мышку посмотреть, не прояснилась ли погода, а когда узнает, что дождь кончился, уезжает домой, бросив женщину на холоде – как была, без одежды (рис. 3.4) [80, c. 399–400].

Рис. 3.4.Работы О. Диксона: а – девушка-мухомор, расчесывающая волосы в окружении пляшущих духов-мухоморов (карандаш); б – Хозяйка погоды с гребнем (лосиный рог).

Здесь можно отметить еще один универсальный мотив: лишение силы сверхъестественного существа происходит в результате лишения его волос. Например, чтобы приручить албасты, у нее нужно вырвать волос, и тогда она будет выполнять любую работу по дому [79, c. 122].

У чукчей и коряков есть слово «найнынен» (корякск. наргынэн), которое обозначает и Вселенную, и погоду, и то, что находится снаружи. Ворон соотносится с творцом Вселенной Тенантомгыном [54, c. 82]. Получается, что Ворон управляет своим творением с помощью мухоморов, а последующие шаманы (Куйкынняку, как известно, считается первым шаманом) используют мухоморный экстаз, чтобы приобщиться к изначальным творческим силам.

В чукотском поселке Марково местный охотник рассказывал историю об одной колдунье, которая под воздействием мухоморов могла превращаться в ворона. Как-то раз он разделывал волка, а наверху сидел ворон и, покаркивая, наблюдал за его действиями. Пригляделся охотник к ворону и увидел, что у него глаза в точности, как у одной женщины, о которой ходит худая слава. Тут нож сорвался и сильно поранил руку. Ввиду незначительности происшествия охотник никому не рассказал о вороне и через несколько дней уже и забыл о нем, пока не встретил на дороге ту женщину. Она подошла к нему, подняла его руку и спрашивает: «Как рана-то, болит?» А потом добавила, уходя: «Острый нож был». В доказательство своих слов рассказчик продемонстрировал небольшой шрам на левой руке и подытожил, что эта женщина, видно, мухоморов наелась, вот и летала [81].

Некоторые употребляющие мухомор сравнивают этот гриб с божьей коровкой [25]. Божья коровка, как округлое красное насекомое с точками на крылышках, визуально похожа на шляпку мухомора. Можно отметить, что в языке удмуртов, применяющих в древности мухомор, существует около 80 имен для этого насекомого, большая половина из которых содержит «зловещий» или «смертельный» смысл, как и название мухомора, как известно, истребляющего мух и вселяющего в человека безумие. Пятнышки на мухоморе белого цвета; у божьей коровки – черного. Это дает возможность рассматривать насекомое как антагонистический образ мухомора по принципу полярности цветов: белое – черное.

Описания случаев перевоплощения шаманов в ИСС, вызванном приемом мухоморов, в божью коровку отсутствуют, хотя это насекомое и является для отдельных шаманов духом-помощником [53].

Еще одно насекомое, которое связывают с культом грибов, – это пчела. Т. Маккенна полагает: «Медовый напиток, то есть забродивший мед, видимо, был освежающим, восстанавливающим силы средством у индоевропейских племен. Эту культурную характеристику они разделяли с потребляющими грибы скотоводческими племенами древнего Ближнего Востока… Широко бытовавшее в классическом мире убеждение, будто пчелы произошли от туш скота (мухи также считались порождением мертвой плоти – О.Д. ), приобретает большой смысл, если его рассматривать как попытку связать пчел (как источник меда и вытесняющего опьяняющего снадобья – медового напитка) со скотом и более древним грибным культом. Возможно, что культы медового напитка и культы грибные, которые использовали мед для хранения, развивались в тесной связи друг с другом» [16, c. 75].

Рис. 3.5.«Грибной шаман с пчелиным лицом» из Тассили-Аджер: а – реальная фреска; б – интерпретация Кэт Харрисон Маккенны.

Тот же автор приводит в своей книге «Пища богов» прорисовку одной из фресок комплекса Тассили-Аджер, обнаруженного в конце XIX века в труднодоступном горном районе на юге Алжира (Центральная Сахара). На рисунке К.Х. Маккенны изображен шаман с головой пчелы (мотив перевоплощения), сжимающий в кулаках грибы (рис. 3.5).

Остановимся на изображениях Тассили-Аджер более подробно. По различным оценкам, наиболее древним образцам живописи Тассили-Аджер может быть от 6500 до 9000 лет. Росписи включают различные культовые и бытовые сюжеты, в том числе ритуалы, связанные с использованием психоактивных грибов (о видовой принадлежности грибов ведутся споры). Имеются изображения бегущих людей-грибов, танцующих шаманов, величественных фигур богов и богинь.

Рис. 3.6.«Грибной шаман» из Ауанрхета, написанный поверх сцены с участием двух круглоголовых женщин. Из книги А. Лота «В поисках фресок Тассили».

В святилище Ауанрхет показан шаман в позе наездника с грибами, растущими из его тела. Этот рисунок выполнен кирпично-красной охрой с белой заштриховкой туловища и накладывается на более раннее изображение двух круглоголовых женщин (рис. 3.6). Кисти рук и ступни у шамана отсутствуют, на голове – маска. В верхней части маски, возможно, имеются рога быка – животного-солнценосца племен Сахары [89].

Сравнивая рисунок К.Х. Маккенны и реальные фрески «грибных шаманов» из Ауанрхета, можно заметить, что на наскальных изображениях маску шамана можно толковать иначе. А. Лот, руководивший французской экспедицией в Тассили-Аджер, говорит о том, что это типичная африканская маска, которая в эпоху неолита играла при исполнении обрядов анимического культа ту же роль, что и в наши дни у некоторых народов Западной Африки [89, c. 56].

Возможно, разгадка связи пчел с грибами, о чем действительно сообщают шаманы, лежит в звуке, который издают эти насекомые. Дело в том, что многие люди, находясь под воздействием галлюциногенов (растительных и химических), в период, непосредственно предшествующий фазе видений, часто слышат особый жужжащий фон. В сказках и мифах азиатских эскимосов выражение «Ой, что-то в ушах звенит!» расценивается как магическая формула. Ее произносят женщины каждый раз, когда в мир возвращается душа погибшего человека, то есть в момент вхождения души в утробу [80, c. 607].