Ольга Ковалик - Галина Уланова

«Никогда нельзя забыть, с каким выражением смотрел на Галину Сергеевну поддерживавший ее Берсенев, когда она, став на стул, тушила на елке догоравшие свечи, тоненькая, как маленькая девочка. Как кутал ее в машине, когда мне случалось ехать с ними…» — писала актриса Вера Бельцова. Они часто гостили у Евгении Гардт, и Вера Васильевна вспоминала взгляд Улановой: «Он как бы бодрил и обогревал, тени банальных черт знаменитости не было ни в манере вести себя, говорить, смотреть. Ни превосходства, ни гордости, никаких «фасонов», скромно, со вкусом одетая, без крикливых модных деталей «наша Галя»… охотно говорила об искусстве, делилась впечатлениями от своих зарубежных гастролей. Приветливая, простая, но не болтливая в застолье, мягко смеявшаяся шуткам, подпевавшая общему хору в шутливых куплетах, часто звучавших за столом, Галина Сергеевна ничем никогда не подчеркивала своего имени и званий».

Уход Улановой Завадский переживал очень остро. Еще совсем недавно, к двадцатилетию творческой деятельности, он отправил ей цветы с запиской: «Светлый мой ангел — благодарю тебя за то, что ты существуешь — и терпишь меня! Твой — до потери в тебе своего. Ю. 28.V.48». Впрочем, объятия, притупившие боль утраты, подоспели удивительно быстро.

Сохранилось письмо балерины ее верному другу Владимиру Гилю, написанное, вероятно, в конце лета 1948 года и немного проясняющее непростую ситуацию, ставшую «хитом» не одного сезона:

«Дорогой Владимир Самойлович, бесконечно Вам благодарна за все Ваши заботы: абажуры просто чудесные, уже на местах, и стало совсем уютно в нашем уголке…

Кашель мой, кажется, начинает проходить — надоел мне страшно.

Начала понемногу репетировать «Медного»…

Цветы мои еще не завяли, и пока что я с удовольствием прихожу к себе домой (это в буквальном смысле слова), да, забыла Вам сказать, что Юр[ий] Александрович] Завадский женился и молодая жена уже переехала к нему на квартиру. Можете поздравить. Всё, как говорят, делается к лучшему. Пусть люди не только меня винят в этом вопросе, я знала, что я делаю, еще давно, но верить не хотелось. Какое счастье иметь то, что я имею. Это больше, чем счастье. Боюсь об этом говорить, я суеверная.

Привет,

Уланова оказалась в числе главных артистических сил Советского Союза, которые 27 октября 1948 года участвовали в грандиозном концерте, посвященном пятидесятилетию МХАТа. После торжественного заседания с приветствиями и речами, букетами, награждениями на сцену выходили сплошь лауреаты Сталинской премии.

Пятнадцатого декабря Галина Сергеевна исполнила партию Одетты-Одиллии в возобновленном «Лебедином озере». Среди публики — Антонина Нежданова, Николай Охлопков, Алла Тарасова, Ирина Шаляпина, Рейнгольд Глиэр… «Слышала о Галином триумфальном успехе. Гордилась и радовалась», — писала Тиме Завадскому 19 декабря, когда Уланова вновь танцевала в том же балете (впоследствии она предпочитала выходить только в «белом» акте).

В новом сезоне 1949/50 года у Улановой были две новые роли. 9 сентября сезон открылся ее дебютом в партии Параши в «Медном всаднике» на музыку Глиэра в постановке Захарова. В интервью немецкому журналу «Свободный мир» Ростислав Захаров рассказал:

«Уланова, являясь образцом неутомимого труженика, испробует для каждой роли тысячи вариантов движения, пока не найдет такого, в котором сама будет убеждена до конца. Иногда «вживание» в роль происходит очень мучительно. Так было в 1948 году в Москве, когда мы работали над вторым актом «Медного всадника». Начав пробовать то, что я предложил ей, она перестала танцевать и сказала: «Это невозможно». — «Возможно», — ответил я. «Невозможно», — повторила она. «Возможно», — опять возразил я. И так продолжалось, пока она, наконец, не потребовала, чтобы я ей показал всё сам. На мне вместо трико был костюм и тяжелые башмаки. Но что было мне делать? Мы поменялись местами, она села в партер, а я танцевал на сцене в костюме и в тяжелых башмаках. Я протанцевал отдельные па. Они сами по себе возможны. Но нужно было выяснить, как они выглядят внутри вариации. «Не могу же я протанцевать всю вариацию в тяжелых башмаках, Галя», — сказал я, уже вспотевший. И опять начался спор. «Невозможно», — говорит она. «Возможно», — говорю я. Не знаю, чем это могло кончиться. Наконец я начал танцевать всю вариацию с прыжками, позами и пируэтами. А она сидела в партере и смотрела на меня. Когда я закончил, она встала и сказала: «Возможно». Пошла на сцену и протанцевала. Но как она танцевала! Это было изумительное и неповторимое зрелище. За весь вечер она не сказала ни слова, только сердито блестели глаза. Это была грозовая туча, поверьте мне, грозовая туча!»

— На кого же она сердилась, — спросил журналист, — на вас или на себя?

— Кто может знать? Но мне кажется, на себя. Она предъявляет к себе исключительные требования и не бывает довольна до тех пор, пока всё задуманное, начиная с главного и кончая тончайшими нюансами, не будет удаваться так, как ей нужно.

Уланова с недоумением говорила об актерах, способных забыть о роли за порогом репетиционного зала, и называла их ремесленниками, у которых в итоге ничего не выйдет, и признавалась:

«Даже бессознательно, подспудно идет работа мысли, фантазии. Гуляя в лесу или заваривая дома кофе, разговаривая со знакомыми или читая роман — всегда готовишь роль. Приняв ее в свое сердце, ты уже не освободишься от нее никогда. Она всё равно в тебе; растет и зреет постепенно, иногда годами, но каждый миг что-то с нею происходит».

«Медный всадник», как и «Золушка», получился феерическим и роскошным — с развернутыми пантомимными мизансценами, дивертисментами и минимумом танцев, которые постановщик использовал, когда надо было дать действенную характеристику героев. «Сложнейшая философская поэма Пушкина требовала своего, особого построения спектакля, при котором должен был главенствовать танец в образе, лишь изредка уступая место пантомимным мизансценам… — гневался Федор Лопухов, — авторы «Медного всадника» и не подозревали, как далеко уходят от самого существенного, как низводят балет до сценических картинок, лишь иллюстрирующих поэму. При таких условиях нечего ждать выражения ведущих мыслей Пушкина. Перевод идей и образов поэмы на язык балета не получился».

Воспоминания Улановой об этой работе имеют разные оттенки. То она говорила, что «спектакль был интересный, производил впечатление» и она «получила творческое удовлетворение от участия в нем». То метала громы и молнии:

«Советские композиторы не всегда считаются с балетной спецификой в своих произведениях. Даже такой большой мастер, как Р. Глиэр, сделал сцену во дворе у Параши непомерно трудной для исполнителей. Он был вынужден поступить так из-за недостатков либретто, лишившего эту сцену всякого действия, но неоправданное нагромождение танцев значительно снижает уровень исполнения в этой сцене».