Ольга Ковалик - Галина Уланова

Билеты «на Уланову» приобретались с огромным трудом. Их разбирали в кассе в течение нескольких часов по предварительной записи.

Двадцать пятого декабря 1951 года Берсенев скончался на руках Улановой. Сказалось непереносимое напряжение счастья-несчастья. Не мог он снять с себя ответственность за тяжелые переживания супруги, но не мог и сопротивляться страстному влечению к Улановой. Софья Владимировна Гиацинтова буквально вытравила всё, что связано с Улановой, из личного архива мужа, но запретить ей находиться у гроба Берсенева не могла. Через несколько лет, когда балерина уже сошлась с Рындиным, она заказала Елене Янсон-Манизер надгробный памятник Берсеневу. Вера Бельцова ездила с Улановой в поисках мрамора: «Она в дороге обронила фразу о разнице в этих людях, вошедших в ее личную жизнь. Действительно, Вадим Федорович Рындин и Берсенев были людьми резко разными, хотя взгляды, которые они бросали на Галину Сергеевну, были подобными. Я так страдала за неудачи в ее личной жизни, будто она моя сестра. Как ни в одном случае судьба была несправедлива к этой женщине, обходя многих моих современниц, не пощадив и меня… Но Галине Сергеевне за ее талант, за ее душу так хотелось долгого, стойкого счастья».

Впервые рядом с Улановой оказался почти ровесник — Рындин был старше ее всего на восемь лет. Свои близкие отношения они обнародовали в мае 1954 года, когда гастрольная судьба забросила Большой театр в Берлин. Юрий Жданов, не оставлявший своего увлечения живописью даже на гастролях, вспоминал: «Обычно рано утром я стучался в дверь номера Галины Сергеевны, она была уже готова, и мы отправлялись на прогулку. Я пристраивался где-нибудь с этюдником, Галина Сергеевна гуляла поблизости. Однажды, когда я постучал утром в дверь Улановой, оттуда ответил знакомый, немного скрипучий голос Рындёши: «Теперь, Юра, ты за Галиной Сергеевной не заходи, теперь с ней буду гулять я». Так произошло соединение этой пары. Несколько дней я их не видел, а потом мы стали снова проводить вместе свободное время».

К тому времени Вадим Федорович занимал завидное положение. Выпускник Высших художественно-технических мастерских прошел через различные объединения, на которые революционная эпоха оказалась столь щедрой. К середине 1950-х годов мастер смог окончательно укротить свою тягу к конструктивизму и получил должность главного художника сразу двух театров — Большого и Вахтанговского. Рындин относился к театру как к волшебству, понятному только герою-кудеснику с романтической душой. Он дружил с оперным режиссером Борисом Покровским, плодотворно сотрудничал с Николаем Охлопковым, оформлял спектакли Художественного театра. По поводу его гениального решения сценографии «Оптимистической трагедии» в Камерном театре критик А. Михайлова писала: «Лаконизм, если он настоящий, это особая степень усиления, концентрации большого в малом, многого в единичном». Эти слова были созвучны творческому миру Улановой.

Трудно сказать, осенила ли «любовь улыбкою прощальной» закат этих двух самодостаточных личностей. Однако Вадим Федорович не счел грехом оставить жену с семнадцатилетней дочерью и переселился к Галине Сергеевне.

Театральный художник Борис Мессерер вспоминал: «Рындин согласился посмотреть мои работы, и я отправился с папкой на Котельническую набережную, где они жили на каком-то высоком этаже. Уланова мило разговаривала со мной несколько минут, потом вышел Вадим Федорович. Квартира их небольшая, по-моему, три комнаты, и одна из них служила мастерской, средоточием всей его художнической деятельности. Там стояли эскизы, выполненные маслом, и наброски, рисованные на бумаге, — они понравились мне больше всего из-за тщательной прорисовки. По ним чувствовалось его прекрасное знание спектаклей».

Характеры у балерины и художника были абсолютно разными, а привычки слишком устоявшимися, чтобы их союз мог оказаться прочным. «Вадим Федорович — общительный, вокруг него много людей, а я — замкнутая, любящая уединение, — говорила Уланова. — Он меня порой ревновал, что приводило к досадным неприятностям. Ну, что лукавить, иногда это и приятно. Я говорила себе: «Тебе уже за сорок, а тебя еще ревнуют».

На зарубежных гастролях все были потрясены, услышав, как Рындин повышал голос на Галину Сергеевну. Он вообще отличался несдержанностью, но чтобы покрикивать на прима-балерину…

«Вот так и случилось — мы с ним расстались», — только и осталось вздохнуть Улановой. Она смирилась с мыслью, что семью никогда не создаст. Покорный обстоятельствам человек всегда фаталист, поэтому балерина сказала себе: «Раз я женщина не домашняя, то и личное счастье мне не предначертано судьбой». Все последующие связи были мимолетны, проходили по касательной, не задевали ее сердце.

После кончины Ивана Николаевича Берсенева Уланова и Завадский наладили отношения. Они больше никогда не жили вместе, но, не расторгая брак, поддерживали доверительную дружбу. Иногда, прихорошившись, как на первое свидание, Юрий Александрович приезжал в гости к супруге, чтобы поговорить, поплакаться, посоветоваться — мнение «дорогой Галюши» было для него законом. Он писал: «Любительская, неряшливая, небрежная, рассчитанная на эффект работа для нее неприемлема. Она — балерина, а не акробатка «под музычку» (хотя и чтит и восхищается нашими гимнастками и танцевальными парами на льду). Она прежде всего актриса. Больше того — она великая актриса. И пустоту душевную, самодовлеющую, вне образа технику — не принимает! Вот почему и соотносим мы все, кто видел ее на сцене, не с балетом даже, а с самой поэзией, с Музыкой, с Моцартом, с Пушкиным».

Уланову раздражали в Завадском склонность к выспренним фразам и жестам, излишняя демонстрация поклонения ее персоне. До балерины доходили разговоры о «проступающем» влиянии режиссера, когда «она перестает танцевать и начинает играть». О его молитвенно вытянутых руках, когда он аплодировал балерине, ходили анекдоты. Галина Сергеевна вообще не терпела ничего чрезмерного, поэтому ей так не понравился Ниагарский водопад: да, впечатляет, но как-то всё преувеличено. Завадский, конечно, потише Ниагары, но в излияниях чувств тоже меры не знал.

«Ох, как хочу увидеть тебя, родная», — постоянно стонал в письмах Юрий Александрович. Рефреном звучали его призывы: «Дорогая! Почувствуй издалека мою нежную преданность, мое желание повидаться поскорей — не забывай… Когда же увижу?!! Не хватает мне тебя…»

Галина Сергеевна умела молчать, слушать природу, таить свои впечатления и зовы сердца, а у Юрия Александровича — всё наружу, всё на публику. Она умилительно шептала: «Уточка с детками плывет…» А он ей что-то говорил про свои замыслы и планы. «Приехал ко мне в Барвиху. Вокруг такая красота. А он вдруг спрашивает меня, кто твой любимый писатель», — снисходительно качала головой Уланова.