Ольга Ковалик - Галина Уланова

От дома на улице Гоголя добираться и до театра, и до училища было куда ближе, чем со старой квартиры. Переезд совершился еще и ради большого зала со станком: он был необходим Марии Федоровне для частных уроков и занятий с дочерью, особенно после того, как ее выбрала в свой класс Ваганова. Поначалу Галя мало работала дома, за что постоянно выслушивала материнские упреки: «Будешь жалеть, что не пользуешься такой возможностью. Ты должна заниматься, должна не лениться».

Высокий штиль, которым принято изъясняться об искусстве и жизни Улановой, парализует трезвую оценку ее «жизни в искусстве». Федор Лопухов говорил: «Миф родился, а в лучах славы Улановой померкли все».

«Легендарность» есть продукт славы, когда житейские «низкие истины» в лучшем случае дозируются, а чаще всего игнорируются ради «возвышающего обмана». На творческий путь проецируются постулаты мифа, сказка становится былью. Это происходит по молчаливому согласию сторон — скажем, танцовщицы и власти. Злые языки говорили, что Галину Сергеевну пожизненно назначили главной балериной Советского Союза. Правда, в данном случае «кадровая политика» сработала точно: гений Улановой тянул и на миф, и на легенду, и на сказку. Хотя, как выяснилось, правда о «бытовой» Галине Сергеевне тоже не выглядит «сором».

Балерина в конце жизни собиралась открыться миру. До какого предела? Скорее всего, она и сама не знала. Американское издательство, выпустившее в 1924 году воспоминания Станиславского, заказало ей мемуары. Она выбрала для их записи А. А. Белинского. Тот, польщенный оказанной честью, спросил, почему Галина Сергеевна предпочла его, а не своего постоянного биографа Львова-Анохина. «Тебя я совсем не стесняюсь, — последовал ответ, — да и знаешь ты про меня больше, чем я сама, а если не знаешь, то придумаешь. И Бог с тобой. Про меня ты плохо не выдумаешь. Совесть не позволит!»

Уланова любила апеллировать к именам Станиславского и Ермоловой, Шаляпина и Комиссаржевской, Тальони и Павловой. Чувствовала потребность постичь их созидательную художественность. В конце концов она этого добилась, ибо еще в ученическую пору поняла: вершины искусства покоряются только тем, кто умеет подняться над ремеслом, а для этого надо сознательно вникать во всё в жизни и профессии, дать этому «всему» волю мучить и терзать себя.

В 1925 году, когда Галя перешла в класс Вагановой, ее сердце и душа спонтанно искали мощные, беспокойные художественные образы. Она зачитывалась классиками и долго не могла отойти от опьянения особой красотой, трепетным надломом и мучительной любовью их героев. По наводке Соллертинского бегала слушать Есенина. Всего один квартал отделял ее дом от гостиницы «Англетер», где 28 декабря погиб поэт…

Юная Уланова сосредоточивалась на устранении угловатости, на выработке умения сохранять покой во время изматывающих занятий и репетиций, когда от физического напряжения заходилось сердце. Цепко схваченное эмоциональное состояние она хранила «до востребования».

В 1950-х Галина Сергеевна, застав начинающую балерину Большого театра Марину Кондратьеву в минуту сильнейшего личного переживания, сказала: «Послушай меня, и тебе станет намного легче. У тебя впереди очень много интересных спектаклей. Попробуй уже сейчас, что бы с тобой ни случилось в жизни, не проходить мимо этих моментов, оставляй их, переноси их на сцену, чтобы ты могла в любой роли использовать естественное свое состояние. И чем это будет естественнее на сцене, тем зрителю будет более понятна твоя роль».

Формирование мастерства Улановой можно сравнить с огранкой алмаза. (Кстати, ее имя присвоено добытому в 1998 году уникальному якутскому алмазу в 164,7 карата.) Галина Сергеевна по-женски была неравнодушна к красоте драгоценностей, но не интересовалась их стоимостью. Однако подлинным сокровищем балерина признавала те краткие мгновения, когда «чистое и честное» отношение к своему труду, «неустанное профессиональное самоусовершенствование» одаривали ее пониманием, что «сделанное сегодня было сделано правильно, хорошо»:

«Сознание, что твой труд принес радость людям, и есть лучшая награда за все муки бесконечной репетиционной работы, за тренинг и муштру ежедневных занятий, за все бесчисленные и часто бесплодные эксперименты, искания, пробы при подготовке каждой новой роли, каждого нового спектакля, каждого возобновления старого балета».

Федор Лопухов отметил: «Ученица Уланова… всегда танцевала, словно не замечая окружающих, как будто бы для себя самой, сосредоточенно погруженная в свой особый духовный мир». Вера Красовская свидетельствовала: «Зрители школьных спектаклей ее сразу узнали: танец светел, плавен, легок. В его сосредоточенности своя гармония, свой задумчиво тихий мир. Огорчавшая прежде сдержанность обернулась здесь поэтически многомерной загадкой».

Особенно же интересно свидетельство Семена Розенфельда: «Галина Уланова как артистка в школе почти не раскрылась, точно она нарочито, до поры до времени, скрывала свой подлинный талант… Может быть, ее большое дарование, самый масштаб ее таланта не находили достаточного простора на маленькой школьной сцене; может быть, юная артистическая скромность сдерживала ее; но так или иначе — только с выходом на большую сцену, сразу же на выпускном спектакле, она вдруг вспыхнула огнем такого таланта, раскрыла такое богатство внутреннего содержания, которые безошибочно говорили о художественной индивидуальности, подлинной артистической силе».

Двенадцатого апреля в обветшалом спектакле «Ручей» Делиба выпустилась Марина Семенова. Она выдала такой блистательный результат «вагановской школы», что все ахнули. Уланова в тот памятный вечер была немного причастна к триумфу Марины, станцевав одну из бабочек.

Семенова явилась для Агриппины Яковлевны точкой отсчета ее выдающейся преподавательской карьеры. Уланова трезво оценила альянс подопечной и наставницы: «Великой ученицей Вагановой была Марина. Всё, что все мы делаем, это ее пример. Где тут Ваганова, где гений Марины — я не знаю и знать не хочу».

Гордый танец Семеновой, отринувшей кокетливую манерность и бессмысленную улыбчивость, упразднил настоятельные попытки новой власти сдать старый балет в архив. Юная артистка со зрелой хваткой приступила к своей миссии: ни на йоту не нарушив традиционный язык классических па, она переосмыслила старый репертуар. Благодаря ее таланту спектакли бывшего императорского балета поменяли «классовую принадлежность» и влились в бодрые ряды «правильных» произведений революционной эпохи.

Театровед Виктор Ивинг точно подметил, что «Семенова принадлежит к числу тех артисток, чье дарование сложилось уже после революции», и ее «ясное, общепонятное и простое» искусство отвечало культурной политике партии. Остальным балетным силам надлежало следовать «идеологическому образцу».