Джон Норвич - История Сицилии

Если ехать из Рагузы в Модику, предстоит пересечь мост Герьери, который вознаградит путешественника захватывающим первым видом места назначения с высоты почти 1000 футов. Город, как его и сосед, делится на две части, верхнюю и нижнюю; на полпути в гору стоит потрясающая церковь Сан-Джорджо. Одноименный собор в Рагузе весьма величественен, однако церковь в Модике (тоже почти наверняка творение великого Гальярди) его очевидно превосходит. Оба храма высятся на вершине длинных лестниц, но в Рагузе число ступеней равно приблизительно пятидесяти, а в Модике их впятеро больше и они спускаются по склону к дороге внизу. В конструкции самой церкви пять уровней, в сравнении с тремя у собора в Рагузе.

У местного храма Святого Георгия есть извечный соперник, церковь Святого Петра. После землетрясения Карл II Испанский распорядился восстановить только один из двух храмов; предполагалось, что сооружение посвятят обоим святым и древняя неприязнь забудется. К сожалению, королевское повеление проигнорировали – подобное нередко случалось с приказами Карла II, – и очень скоро возрожденные Сан-Джорджо и Сан-Пьетро возобновили вражду. Церковь Сан-Пьетро неоспоримо прекрасна, но, несмотря на чудесные статуи апостолов вдоль ступеней лестницы, ее фасад выглядит удручающе скучным. Зато Сан-Джорджо работы Гальярди мгновенно притягивает взгляд – для многих это самая красивая церковь в стиле барокко на Сицилии, в одном из красивейших и наиболее отдаленных уголков острова.

Пожалуй, здесь стоит – пока мы обсуждаем эту тему – упомянуть еще одного творца, современника Гальярди, который ограничил свою деятельность в основном пределами Палермо и ближайших окрестностей. Он был не архитектором, а мастером-штукатуром, и звали его Джакомо Серпотта. Знаменитый профессор Рудольф Виттковер [109] Немецкий искусствовед и историк искусства. – Примеч. ред . охарактеризовал его как «метеор в сицилийском небе». Три маленьких молельни в Палермо, которые он отделывал, выдают величайшего мастера, какой когда-либо жил; при этом он никому и никогда не подражал. Безусловно (и естественно), на него оказали влияние итальянские каноны и образцы, однако ни единожды за свои семьдесят шесть лет (1656–1732), насколько известно, он не покидал Сицилию [110] Энтони Блант пишет, что Серпотта, возможно, ездил в Рим в возрасте примерно двадцати лет, но нет никаких письменных доказательств этой поездки. . Нельзя пропустить ни одной из трех его молелен – Санта-Чита, Сан-Лоренцо и Сан-Доменико, но важнейшей среди них является, на мой взгляд, молельня, примыкающая к доминиканской церкви Санта-Чита. Окна вдоль боковой стены обрамлены аллегорическими фигурами, и под каждым, тоже на штукатурке, нанесены изображения, представляющие в миниатюре библейские сцены.

Всего этого уже более чем достаточно, чтобы оправдать поездку, но необходимо подойти к торцевой стене, чтобы получить полное впечатление. Эта стена буквально покрыта пышным «занавесом» из штукатурки; занавес поддерживают бесчисленные путти [111] Образ мальчика с крыльями («амурчика»). – Примеч. ред . , а на его «полотне» также изображены в миниатюре библейские сцены; данные фрески окружают более крупную картину, представляющую не что иное, как битву при Лепанто. Это историческое морское сражение очутилось под крышей храма благодаря тому, что поражение турок, как считалось тогда, произошло вследствие чудесного вмешательства Богородицы, и потому на картине она восседает над кораблями христиан.

В пятницу, 1 ноября 1700 года, король Карл II Испанский умер в возрасте тридцати девяти лет в своем дворце в Мадриде. Он прожил, несмотря на возраст, слишком долго. Слабый телом и умом, он взошел на трон в возрасте четырех лет после смерти своего отца, Филиппа IV, и одного взгляда на несчастного ребенка было достаточно, чтобы убедить двор в его полной непригодности к управлению государством. Карл напоминал злую карикатуру на Габсбургов, его подбородок и нижняя челюсть выдавались настолько далеко, что нижние зубы не соприкасались с верхними. Он постоянно хворал, причем столь регулярно, что многие придворные приписывали его болезни колдовству. Мало кто из подданных верил, что этот ребенок доживет до совершеннолетия и примет власть над огромными владениями. Но он опроверг все сомнения, и в итоге следующие тридцать пять лет, считая с 1665 года, Испания была, по сути, великой монархией без монарха. Управлением страной ведали сменявшие друг друга премьер-министры различной даровитости – а также церковь и ее главный инструмент, инквизиция.

Не стало неожиданностью, что Карл, несмотря на два так называемых брака, не оставил после себя потомства; чем ближе становился рубеж веков, тем острее вставал вопрос о наследовании. Братья и сестры короля все умерли. Из теток – двух дочерей его деда Филиппа III – старшая, Анна, была замужем за Людовиком XIII Французским; младшая, Мария, являлась женой императора Фердинанда III Австрийского. Анна в положенный срок родила будущего Людовика XIV, Мария же – будущего императора Леопольда. На протяжении первых девяти месяцев 1700 года канцелярии Европы трудились не покладая рук; наконец 3 октября умирающий король поставил дрожащей рукой подпись на завещании, согласно которому он передавал все свои владения без исключения семнадцатилетнему внуку Людовика XIV, герцогу Анжуйскому Филиппу. Спустя месяц Карл скончался.

Людовик не терял времени даром. В феврале 1701 года герцог Анжуйский въехал в Мадрид как король Филипп V Испанский, а французские войска заняли Испанские Нидерланды. Для Англии, Голландии и Священной Римской империи подобный поворот был неприемлемым, поскольку происходило объединение двух могущественнейших наций Европы, угрожавшее европейскому балансу сил. Если Испания перейдет из рук слабейшего монарха Европы в руки сильнейшего, кто рискнет предположить, чем это закончится? Противники союза точно знали, кого хотели бы видеть королем Испании: эрцгерцога Карла, брата австрийского императора Иосифа I. Так началась война, вошедшая в историю как война за испанское наследство и продлившаяся следующие четырнадцать лет.

От жителей Палермо – а, возможно, и от жителей Мессины – можно было бы ожидать демонстраций и иных форм протеста; в конце концов, их остров переходил от одной великой державы к другой без каких-либо уведомлений и консультации. Вдобавок у них не было ни малейшего повода любить французов, которых уже когда-то насильственно изгоняли с острова. Да, конечно, со времен Вечерни минуло более четырех столетий, но это событие сделалось частью сицилийского фольклора, и потому о нем не забывали. Вопреки ожиданиям, впрочем, протестов не было. Сицилия, похоже, смирилась со своим «колониальным» статусом; все, чего хотели сицилийцы, – чтобы их оставили в покое. Вице-король (это пост занимал португальский герцог Верагуас) объявил трехдневный праздник, и аристократы и простолюдины послушно участвовали в гуляньях, а затем столь же послушно разошлись по домам.