Джон Норвич - История Сицилии

Парма, Пьяченца и Тоскана – это было, конечно, очень и очень неплохо, однако Елизавета Фарнезе смотрела на мир гораздо шире. В ноябре 1733 года она подписала договор с Людовиком XV; в следующем месяце французская армия численностью в 40 000 человек перешла Альпы и заняла Ломбардию, а испанское войско численностью 30 000 человек высадилось в Ливорно. Против такой силы императорский наместник, имевший в своем распоряжении около 7000 человек, устоять не мог; он оставил гарнизоны в трех неаполитанских замках – Ово, Нуово и Сан-Эльмо, – а сам бежал в Апулию в сопровождении приближенных. Замки должным образом осаждали, но проявляли исключительную сдержанность. Как свидетельствовал очевидец, осажденные блюли город не менее тщательно, чем осаждающие, носовыми платками подавали сигнал всякий раз, когда собирались стрелять, и предупреждали громкими криками, дабы горожане могли спрятаться; лишь когда мирные жители скрывались, они принимались вести огонь. Перед тем как уничтожить маленький дом, они позволили вынести из него всю мебель. Сопротивление и вправду было почти символическим. Дона Карлоса всюду встречали как освободителя, и он торжественно въехал в Неаполь 10 мая 1734 года, под пение труб и гомон ликующей толпы.

Теперь настала очередь Сицилии. Имперские гарнизоны в Мессине, Сиракузах и Трапани оказали довольно серьезное сопротивление, особенно в сравнении с их товарищами на материке, и продержались почти шесть месяцев, пока не иссякли запасы пищи и воды; но сами сицилийцы приветствовали новоявленных захватчиков ничуть не менее радушно, чем жители Неаполя. 3 июля 1735 года, когда Трапани еще не сдался, Карл (как мы должны отныне его называть) был коронован – вопреки яростным протестам Мессины – в соборе Палермо и стал девятнадцатым монархом в ряду тех, кто удостаивался этой чести с момента основания королевства Рожером Норманнским. Торжества продолжались полных четыре дня, после чего Карл отплыл обратно в Неаполь.

Итак, Неаполь и Сицилия снова очутились в составе единого королевства. Два года спустя, в 1737 году, дипломатические переговоры принесли как хорошие, так и плохие новости для Испании. Хорошие заключались в том, что император официально отказалась от всех притязаний на Неаполитанское королевство – при условии, что последнее никогда не объединится с испанской короной. Другими словами, если Карл желает унаследовать испанский трон, он должен передать Неаполь своему ближайшему родственнику, кем бы тот ни был. Плохая новость состояла в том, что Испании пришлось отказаться от Пармы и Пьяченцы в пользу императора, а от Тосканы – в пользу герцога Франциска Лотарингского, мужа будущей императрицы Марии Терезии. Но даже эту пилюлю удалось, так сказать, изящно подсластить, поскольку Карлу разрешили вывезти всю личную собственность семьи Фарнезе из двух герцогств. Посему сокровища потекли в Неаполь – великолепные картины и мебель, целые библиотеки и архивы, даже мраморная лестница. Ныне Неаполь воистину сделался большой европейской столицей; длинная череда вице-королей наконец-то сменилась полноправным монархом.

Но королю требовалась королева. На вопрос, какой та должна быть, Карл отвечал пожиманием плеч. Будучи по-настоящему послушным сыном (особенно это касалось матери), он с готовностью предоставил право выбора невесты своим родителям и просил только, чтобы они уладили эту ситуацию как можно быстрее. Итоговый выбор Елизаветы Фарнезе видится, пожалуй, любопытным. Принцесса Мария-Амалия была дочерью Августа III Саксонского, короля Польши, – корону он получил, насильственно сместив тестя Людовика XV Станислава Лещинского. Иными словами, этот брак вряд ли мог обрадовать французов.

У союза имелись и другие недостатки. Во-первых, невесте еще не исполнилось тринадцати (пусть она была хорошо физически развита для своего возраста) и она не могла, следовательно, выйти замуж без согласия папы; во‑вторых, она отличалась удивительно заурядной внешностью, а впоследствии оспа и вовсе обезобразила ее облик. Поэт Томас Грей, который предпринял «большое турне» в 1738 году в компании своего друга Хораса Уолпола, отзывался о молодых короле и королеве как о «небывало уродливой парочке». Président Шарль де Бросс [116] Президентство Шарля де Бросса (1709–1777) распространялось исключительно на парламент Дижона, но он каким-то образом ухитрился превратить наименование должности в титул. Вдобавок, независимо от социального статуса, он был остроумным и наблюдательным очевидцем многих событий, и его комментарии весьма любопытны. полагал, что у Марии-Амалии «злобный вид благодаря острому носу, рачьим чертам лица и голосу, как у сороки». Но это не имело никакого значения. Мария-Амалия прекрасно говорила по-французски и по-итальянски, помимо родного немецкого, и разделяла в полной мере страсть своего жениха к охоте. Вскоре они оба искренне полюбили друг друга. Когда вскоре после прибытия Марии-Амалии де Бросса провели по королевскому дворцу, он отметил, что «в опочивальне короля нет кровати, ибо он неизменно спит подле королевы». Когда в 1760 году она умерла в возрасте всего тридцати шести лет, Карл был убит горем. Мать и несколько друзей уговаривали его жениться снова, на одной из дочерей Людовика XV, но он отказывался слушать эти советы. Несмотря на свойственные ей жуткие приступы дурного настроения – Карл не обращал на это внимания, хотя они усугублялись из-за почти непрерывной беременности, – Мария-Амалия была любовью всей его жизни. До брака и в браке он никогда не смотрел на других женщин и не собирался этому учиться.

Лишь одно затуманивало их супружеское счастье – здоровье старшего сына. Королева родила пятерых девочек, четверо из которых умерли в младенчестве, прежде чем произвела на свет Филиппа, герцога Калабрийского, в июне 1747 года. Поначалу показалось, что мальчик вполне здоров, но вскоре появились поводы для беспокойства. «Что-то такое проступает в его очах, – доносил сардинский посол, – что не гармонирует с остальными чертами. Мне сообщили, что он, хотя ему уже семь лет, до сих пор не заговорил и вряд ли сможет произнести хоть слово… [С ним] регулярно случаются жестокие припадки, и не похоже, чтобы он мог достигнуть совершеннолетия». К счастью, королева затем родила еще четверых сыновей (и двух дочерей), поэтому престолонаследие было обеспечено.

Стоило королю Карлу возвратиться в Неаполь после своей коронации в 1735 году, как Сицилия вернулась к привычной жизни. Сицилийцы упорно отказывались воспринимать австрийское влияние и отвергали все попытки австрийцев «упорядочить» остров – точно так же, как недавно сопротивлялись аналогичным попыткам Пьемонта. После четырех столетий испанской оккупации они оставались по сути испанцами, пускай ими теперь управляли из Неаполя, а не из Мадрида (поначалу данное обстоятельство практически не сказывалось). Король, при всей его «итальянизированности», был испанцем по происхождению; значительной частью территории Сицилии продолжали владеть тоже испанцы; правящий класс и те, кто притязал на принадлежность к аристократии, говорили на испанском языке, причем уже на протяжении нескольких поколений; карнавалы и религиозные процессии проводились по испанским традициям; итальянский язык с некоторым трудом признали официальным в 1760-х годах, а вот бои быков устраивались на острове вплоть до рубежа девятнадцатого века.