Джон Норвич - История Сицилии

Фердинанд встретил свою невесту на неаполитанской границе и оттуда сопроводил ее во дворец в Казерте. Брачная ночь, похоже, оставила его равнодушным. Он встал рано утром, как обычно, и отправился на охоту; разумеется, в тот день окружение не могло не поинтересоваться, как все прошло. Его величество отвечал в своей обычной манере: «Dorme come una’ ammazzata, et suda come un porco», то есть «Она спит крепко, будто убитая, и потеет как свинья». Впрочем, очень быстро его восприятие коренным образом изменилось. Он восхищался – фактически поражался – кипучей энергией молодой жены, ее предприимчивостью и не в последнюю очередь ее мягкостью и заботливостью по отношению к себе. Единственным поводом для критики в ее адрес стал упрек, что она читает слишком много книг – это занятие Фердинанд решительно не одобрял.

К счастью для Марии-Каролины – не будем забывать, что ей едва-едва исполнилось семнадцать, – у нее было отличное чувство юмора; иначе она вряд ли бы пережила такой брак. Как она признавалась своей старой гувернантке в Вене, она знала, что никогда не полюбит своего мужа и не будет смотреть на него так, как должна взирать на супруга послушная жена. С другой стороны, она со временем сильно привязалась к Фердинанду; несмотря на зачастую до смешного детские выходки, нрав короля оказался не настолько дурным, как она ожидала; Фердинанд, как королева позднее охарактеризовала его своему брату, был «ein recht guter Narr», то есть «правильным хорошим глупцом». Она не обращала внимания на его уродливость (а если и обращала, то скоро привыкла); гораздо сильнее ее раздражало то, что сам Фердинанд, казалось, считал себя привлекательным. Он часто вынуждал ее тосковать до исступления; втайне она скучала по Вене и по родному дому. Тем не менее она была королевой, а потому, разыграв, так сказать, партию правильно, могла сделаться весьма могущественной особой. Уже замужней Марии-Каролине ее мать дала однозначно понять, что, едва родив сына, она должна стать членом Тайного совета; королеве потребовалось на это семь лет, зато сорок следующих она доминировала в совете.

В 1769 году император Иосиф приехал в Неаполь навестить сестру; именно ему принадлежит наилучшее описание неаполитанской придворной жизни и самого короля:

У него мускулистые руки и запястья, грубые смуглые ладони вечно грязные, поскольку никогда не носит перчаток, ни выезжая верхом, ни на охоте. Голова довольно маленькая и увенчана настоящим гнездом волос кофейного оттенка; свои волосы он не пудрит. Нос начинается ото лба и тянется, разбухая, по прямой линии до самых губ, а рот кажется очень большим из-за торчащей нижней губы, за которой видны достаточно крепкие, но редкие зубы…

Совсем не прекрасный принц, он не выглядит все же совершенно отталкивающе. Кожа у него довольно гладкая и здоровая, хотя и желтоватого отлива. Он опрятен, если не считать рук; и от него, по крайней мере, не пахнет…

Я хотел было завести общую беседу, но король предложил устроить салонную игру… Пять или шесть придворных дам, моя сестра, король и я начал играть в прятки и предаваться иным развлечениям… Король отнюдь не церемонился с дамами и щедро раздавал им увесистые шлепки… Он постоянно преследовал дам, очевидно, привычных к подобному обращению, и те регулярно валились на пол. Это неизменно смешило короля, и он принимался громогласно хохотать. Поскольку он редко говорит, не срываясь на крик, и обладает пронзительным голосом, его легко отличить среди тысяч людей…

Потом был организован бал, на котором

Король приветствовал меня могучим ударом по моему седалищу в тот миг, когда я менее всего ожидал подобного и в присутствии минимум четырех человек. Далее мне выпала честь носить его на своей спине, и более чем два десятка раз он клал руки мне на плечи и как бы обмякал всем телом, чтобы я был вынужден его тащить… Наш отъезд на этот бал оказался поистине внушительным… Все начиналось торжественно и в надлежащем порядке… Но король, по-видимому, быстро заскучал и принялся кричать, уподобляясь постильонам [120] Служитель, сопровождавший почтовую карету (устар.); от этого слова образовалось современное слово «почтальон». – Примеч. ред . , и щедро раздавать тычки, направо и налево, что, похоже, было сигналом перейти в галоп. Двор целиком, сановники и слуги, министры и почтенные старцы, поскакали вперед, а король гнал их перед собою и не переставал громогласно вопить. Французский посол Шуазель, к несчастью для себя, оказался на пути его величества и удостоился удара мимоходом. Телом он слаб, а потому не удержался в седле и врезался носом в стену .

В ходе официального визита в монастырь Чертоза Сан-Мартино король

обследовал самые сокровенные уголки монастыря, не переставая резвиться с детской непосредственностью, и все завершилось на кухне, где он принялся собственноручно готовить яичницу… Все мужчины нашего отряда удостоились либо омовения водой в лицо из королевских дланей, либо кусочков льда в карманах, либо мармелада в головных уборах. Пострадал даже посол Кауниц. К сожалению для него, он боялся щекотки, и это забавляло короля, который то и дело заставлял беднягу заходиться криком .

Интересно порассуждать о том, как подобное поведение воспринимал сверхутонченный сэр Уильям Гамильтон. Похоже, он так или иначе постепенно свыкся с такими шуточками, которые, в общем-то, казались невысокой ценой за ту восхитительную жизнь, какую посол вел в Неаполе. Увы, впереди ему было уготовано множество несчастий. В августе 1782 года умерла его возлюбленная жена Кэтрин. «Я обречен вечно оплакивать эту утрату, – писал он своей племяннице Мэри, – эту потерю самой достойной, нежной и благородной спутницы, какой небеса когда-либо оделяли мужчину». На следующий год он ненадолго вернулся в Англию и предпринял короткую поездку в Шотландию со своим племянником Чарльзом Гревиллом, членом парламента от Уорика и младшим сыном его сестры Элизабет. Именно тогда он впервые познакомился с любовницей Гревилла Эммой Харт.

Происхождение этой девушки было, мягко говоря, скромным. Дочь кузнеца, который умер, когда ей исполнилось всего два месяца, она сначала росла под присмотром матери и в двенадцать лет уже служила домработницей. Впрочем, пребывание на службе не затянулось. Спустя год или два она устроилась танцовщицей в «Храм здоровья», заведение, которым управлял шотландский врач-шарлатан по имени Джеймс Грэм. Среди прочих достопримечательностей этого «храма» была электрическая кушетка, которая била тех, кто ложился на нее, слабым разрядом, дабы (цитируя доктора Грэма, сколотившего на этой кровати состояние) обеспечить успешное раннее зачатие. Затем, в возрасте пятнадцати лет, она прибилась к сэру Гарри Фезерстонхофу, который представлял ее в качестве «хозяйки» своим друзьям в поместье Аппарк в Сассексе, и там она зарабатывала на жизнь, как сообщается, танцуя голой на обеденном столе. С самим сэром Гарри ее мало что связывало, хотя она понесла от него и родила дочь [121] Девочку, известную как Эмма Карью, забрали у матери вскоре после рождения; она воспитывалась у неких мистера и миссис Блэкберн. Несколько лет подряд она изредка навещала свою мать, позже стала гувернанткой и провела большую часть жизни за границей. ; куда больше Эмму интересовал его друг Гревилл, с которым она жила, пока ей не исполнилось восемнадцать.