Джон Норвич - История Сицилии

Эскадра прибыла 12 декабря в составе тринадцати вымпелов. Адмирал, ею командовавший, хотел вручить королю ультиматум – отправить Актона во Францию в качестве заложника («в течение часа генерал Актон должен быть передан в мои руки или Неаполь будет уничтожен»); однако его сумели успокоить, и он в конечном счете согласился удовольствоваться тем фактом, что король признает французскую республику и подберет кандидатуру на роль посла в Париже. Всего двадцать восемь часов спустя корабли двинулись к Сардинии; к несчастью для них, на следующий день они попали в шторм у Чивитавеккьи, флагман лишился грот-мачты, и эскадра была вынуждена вернуться в Неаполь для ремонта.

Чуть больше двух месяцев спустя пришла весть, что 21 января 1793 года королю Людовику XVI отрубили голову на гильотине. Весь Неаполь погрузился в траур, на заупокойной мессе в соборе присутствовали король, королева и весь двор. Мария-Каролина, успевшая стать бабушкой, была беременна в восемнадцатый раз. Ее страдания были велики, как никогда. Она записала 5 марта:

Мне сообщают жуткие подробности из того ада, которым стал Париж. Передают все – каждое мгновение, каждый звук и стон, каждое появление палачей в камере; я словно вижу воочию, как моя несчастная сестра преклоняет колени, молится и готовится к смерти. Бесчеловечные злодеи вокруг насмехаются над нею; днем и ночью они вопят, чтобы запугать ее, чтобы она стала бояться смерти в тысячу раз сильнее. Смерть, мне кажется, будет для бедняжки истинным спасением, и я молю Господа ниспослать ей скорейшее избавление от мучений .

Муки Марии-Антуанетты длились до 16 октября, когда ее жизнь оборвалась на гильотине на площади Согласия. Ровно пятью неделями ранее, 11 сентября, британский военный корабль «Агамемнон» бросил якорь в гавани Неаполя. Он доставил депеши для сэра Уильяма Гамильтона, и командир корабля привез эти документы лично. Мужчины коротко обсудили дела, после чего сэр Уильям пригласил жену. По его собственным словам, он хотел представить ей невысокого офицера, не слишком привлекательного внешне, зато способного «однажды удивить мир».

Вот так в нашей истории появляется капитан Королевского флота Горацио Нельсон.

Капитану Нельсону исполнилось тридцать три года. Его влияние на сэра Уильяма тем более примечательно, что в ту пору капитан находился на последней стадии истощения. За минувшие четыре месяца он сходил на берег всего дважды и, заодно с экипажем, был вынужден обходиться без свежего мяса, фруктов и овощей. Однако он заметно приободрился после радушного приема, оказанного Неаполем, где его пригласили на обед во дворце и усадили по правую руку от короля. Поскольку он не знал ни словечка на иностранных языках, Эмма переводила ему застольные речи. Вполне возможно, что он влюбился в нее прямо там; она была ослепительно красива и лучилась обаянием – а вдобавок бравый капитан уже давно не видел женщин воочию.

Депеши, которые он доставил сэру Уильяму, касались порта Тулон, занятого неделей или двумя ранее французскими роялистами при поддержке британцев и испанцев. Теперь этот порт очутился в плотной осаде республиканцев и отчаянно нуждался в подкреплениях, о которых и просили депеши в Неаполь. Шевалье Актон сразу пообещал отправить 6000 человек, и этот корпус поспешно отбыл на север. Но было уже слишком поздно: спасти Тулон не представлялось возможным, и 18 декабря английские корабли снялись с якоря и направились в открытое море. Никто не сомневался в том, кому республиканцы обязаны этой победой. Осада стала успешной благодаря гению еще одного молодого капитана (двадцати четырех лет от роду), Наполеона Бонапарта, который фактически возглавлял всю операцию. Номинальный командир и старший офицер Жак-Франсуа Дюгомье не мешкая отослал срочное донесение военному министру в Париже: «Récompensez, avancez ce jeune homme; car si l’on était ingrat vers lui, il s’avancerait de lui-même» [125] «Наградите этого молодого человека и обеспечьте его карьеру; иначе, если его услуги не оценят по достоинству, он сам позаботится о себе» ( фр .). .

Дюгомье вряд ли подозревал, что окажется невольным пророком. В марте 1795 года Наполеон начал свою первую продолжительную кампанию, которая одновременно стала одной из величайших им проведенных. Эта кампания впрямую не угрожала Неаполю; ее цель состояла в том, чтобы сначала «очистить» Северную Италию, затем двинуться через Тироль в Австрию и в итоге соединиться с Рейнской армией и перенести войну на территорию Баварии. Началось все с вторжения в Пьемонт. Никто (кроме, быть может, самого Бонапарта) не предвидел масштаб и темпы успеха; почти каждый день приходили вести об очередной победе. Ближе к концу апреля Пьемонт присоединился к Франции, король Карл Эммануил IV отрекся и удалился на Сардинию, которая продолжала ему подчиняться. 8 мая французы перешли реку По; 15 мая Бонапарт официально вступил в Милан.

Его армия, разумеется, добывала все необходимое на завоеванных землях, реквизируя продовольствие и кров, когда требовалось, но для членов Директории в Париже этого было недостаточно. Их инструкции настаивали на обложении чудовищной контрибуцией как итальянских государств, так и католической церкви, причем следовало не просто находить таким образом средства на поддержание боеспособности войск, но и отсылать в Париж захваченные произведения искусства. Наполеон соблюдал эти инструкции. Нейтральному герцогству Пармы, чтобы обойтись одним примером, пришлось выплатить два миллиона французских ливров и отдать двадцать лучших картин из коллекции правителя, отобранных лично Бонапартом; лишь немногие крупные города избежали расставания со своими Рафаэлями, Тицианами и Леонардо. Большинство шедевров очутилось в Лувре и в других французских музеях; некоторые из них хранятся там до сих пор.

После захвата Милана в руках французов оказалась вся Ломбардия, за исключением Мантуи, – которая, благодаря упорному сопротивлению австрийского гарнизона, продержалась до февраля 1797 года. Наконец и эта последняя преграда к вторжению в Австрию исчезла. Правда, требовалось по пути миновать нейтральную территорию Венеции, но этого нельзя было избежать. Венецианцы отправили к Наполеону двух посланников с просьбой не воевать, но Бонапарт ответил яростной диатрибой, которая убедила венецианцев, что уговоры бесполезны, и которая завершалась жуткими словами, вскоре вселившими ужас в сердце каждого венецианца: «Io saro un Attila per lo stato Veneto» – «Я буду Аттилой венецианского государства». В пятницу, 12 мая 1797 года, Большой совет республики собрался в последний раз. Дож как раз заканчивал свою вступительную речь, когда снаружи донеслись звуки стрельбы. Немедленно началась суматоха. Члены совета восприняли эти звуки как свидетельство народного восстания, которого власти Венеции так долго опасались. Спустя несколько минут, впрочем, удалось установить, кто стрелял: далматинские части, выведенные из города по приказу Бонапарта, символически выстрелили в воздух в качестве прощального салюта. Увы, паника уже началась и стремительно распространялась. Побросав на пол дворца свои торжественные одеяния, члены совета Венецианской республики выскользнули наружу через боковые двери. Серениссима [126] «Светлейшая, сиятельнейшая» (ит.), торжественное название Венецианской республики. – Примеч. ред . существовала более тысячи лет; значительную часть этого срока она являлась подлинной хозяйкой Средиземноморья. Финал вряд ли мог быть еще позорнее. Заключительной трагедией Венеции стала не смерть, а та манера, в какой она приняла свою кончину.