Антон Антонов - История людей

Конечно, идею наследования качеств через пищу необязательно выводить из людоедства. Можно представить и более простую логическую цепочку. Лев силен и храбр — съешь сердце льва и тоже будешь сильным и храбрым.

Но вряд ли эта цепочка была столь очевидна для первобытного охотника. Конечно, современному человеку трудно встать на точку зрения первобытного охотника, но все-таки кажется более логичным, если сначала возникает представление о переходе качеств от человека к человеку, и только потом, через ложный силлогизм («я ем людей и оленей — значит, олени тоже люди») распространить это представление на другие объекты.

Для развития идеи в противоположном направлении трудно найти основания. Хотя одно все-таки есть. И это — само противопоставление своих чужим.

В рамках этого противопоставления действительно возможно объединение всех прочих людей со зверьми, растениями и объектами неживой природы. А людоедство в таком случае является не причиной, а следствием подобного объединения.

Поэтому я отношу предположения о важной роли людоедства в возникновении многих обычаев, широко распространенных среди людей, к разряду спорных гипотез.

Иное дело — сама идея вражды между общинами людей, как главного двигателя эволюции Предков и прогресса Сапиенсов.

История человечества — это прежде всего история этносов. А этносы — это не что иное, как враждебные друг другу группы людей. Именно такое определение исходит из теории этногенеза Льва Гумилева — единственной приемлемой гипотезы, обясняющей, почему человечество встречает свое новое тысячелетие разъединенным — таким же, как и пятьдесят тысяч лет назад.

С Гумилевым можно спорить по поводу частностей, но главный постулат его кажется бесспорным.

Этнос — это сообщество людей, противопоставляющее себя всем остальным сообществам и всем остальным людям.

Гумилев, правда, говорит о том, что в первобытном обществе могли действовать другие законы, и поэтому начинает свое исследование с исторического времени.

Однако есть основания полагать, что этническое разделение идет еще от обезьяньих стай. Ведь у них тоже действуют сходные принципы разделения единой группы на две противоборствующие ветви, как это описано выше в истории о зоне улучшенного питания.

Таким образом, резонно будет предположить, что ко времени появления человека современного вида, этническая система на земле уже вполне оформилась, и неандертальцы уже могли похвастаться многоступенчатой системой социальной организации, которая состояла из семьи, рода и племени.

Семья — это мужчина и одна или несколько женщин, которых он предпочитает всем остальным. Это не исключает возможности его спаривания с другими женщинами, но почти исключает обратный случай.

Чтобы изменить мужу без последствий для себя, жена должна сначала уйти от него, а для этого соблюсти некоторые формальности.

Уход жены из семьи мог быть легким или сложным. Скорее всего, первоначально формальности были просты и необременительны для женщин. Именно таков «развод» у обезьян и у многих ныне существующих примитивных народов — от индейцев-акурио до полинезийцев (которые, впрочем, не столь примитивны).

Однако по мере усложнения социальной организации закрепление женщины в семье могло становиться все более прочным. Например, тот же обычай умерщвления вдов, очевидно, более крепко привязывает женщину к определенному мужчине.

И естественно, поскольку моногамность самки неабсолютна даже у обезьян, закрепление женщины в семье должно было увеличивать число женских измен, то есть совокупления женщин с чужими мужчинами без «официального развода».

Это, однако, грозило женщинам значительными неприятностями, вплоть до смертной казни за нарушение табу или убийства жены мужем. А кроме того, на земле повсеместно существует великое множество поверий, которые исходят из предположения, что если жена изменит мужу, то с ним или со всем племенем случится что-то нехорошее. Эти поверья подробно описаны Фрэзером в «Золотой ветви» ( Фрэзер-2, 30 и далее ).

Повсеместное распространение таких поверий несомненно говорит о том, что семья — и именно патриархальная — была уже у самых первых людей, потомки которых распространились по всему свету.

Следом за семьей идет род, то есть объединение людей, в котором все мужчины ведут свое происхождение от общего предка. Чтобы не слишком обижать феминисток и сторонников идеи матриархата, скажем, что могли существовать и роды, где наоборот, все женщины вели происхождение от общей праматери — но такие роды вряд ли доминировали. (?)

Род противопоставлял себя всем прочим родам, враждовал и воевал с ними, но некоторые роды выделял, как более близкие к себе. Из этих близких родов мужчины брали себе женщин — с боем или согласно ритуалу — в то время как женщины всех прочих родов в жены не годились. Их можно было либо изнасиловать и убить, либо изнасиловать и отпустить, либо убить, не насилуя (если вражеские женщины считались табу).

Возможен еще один вариант — первобытные воины могли брать этих женщин в плен и превращать их в невольниц — то есть членов семьи, занимающих приниженное положение. Но это может показаться анахронизмом — ведь считается, что рабство появилось только при распаде родового строя, то есть уже в неолите, накануне бронзового века — почти в исторические времена.

Этой точки зрения придерживаются марксисты, которые рисуют историю, как поступательную смену социальных систем. Сначала первобытнообщинный строй, потом рабовладельческий, затем феодальный, капиталистический и посткапиталистический, который старые марксисты называли социализмом (с переходом в коммунизм), а новые трактуют, как киберкоммунизм, котоырй в идеале освобождает людей от необходимости заниматься производительным трудом.

Однако Игорь Ефимовв своей «Метаполитике» ( Ефимов ) убедительно доказал, что никакой поступательной смены социальных систем на самом деле нет. Сталинский Советский Союз ничем принципиально не отличается от государства Урарту, а Египет в эпоху вражды номархов во многом похож на Киевскую Русь времен княжеской междоусобицы.

Однако удивительно то, что Египет, в котором не было ни одного раба (если понимать под этом человека, находящегося в частной собственности у другого человека), считается державой рабовладельческой, а Киевская Русь, где таких рабов было чуть ли не больше, чем свободных крестьян — числится страной феодальной.

Игорь Ефимов делит исторические эпохи по-другому: на первобытную, аграрную и индустриальную. Но это по большому счету противоречит самой идее метаполитики, как аналога метафизики в гуманитарной сфере.