Виктор Муратов - Командарм Лукин
- Название:Командарм Лукин
- Автор:
- Жанр:
- Издательство:Воениздат
- Год:1990
- Город:Москва
- ISBN:5-203-00702-0
- Рейтинг:
- Избранное:Добавить в избранное
-
Отзывы:
-
Ваша оценка:
Виктор Муратов - Командарм Лукин краткое содержание
Генерал-лейтенант Михаил Федорович Лукин — один из героев Великой Отечественной войны. Войска армий, которыми он командовал, храбро и мужественно сражались с превосходящими силами противника в Смоленске и на ближних подступах к нему, под Вязьмой. Попав в бессознательном состоянии в плен, раненный в ногу и руку, генерал Лукин пережил ужасы гитлеровских лагерей, стойко перенес все невзгоды, оставшись верным сыном Родины. О его героической и драматической судьбе и рассказывают в этом историческом повествовании писатель В. Муратов и дочь генерала Лукина Ю. Городецкая.
Командарм Лукин - читать онлайн бесплатно полную версию (весь текст целиком)
Интервал:
Закладка:
Лукину было известно, что в гитлеровской армии почти в каждой дивизии был штатный историограф. Возможно, поэтому после войны бывшие фашистские генералы Блюментрит, Типпельскирх, Гудериан, Бутлар, Цейтлер и многие другие, обработав и подтасовав в свою пользу факты, раньше наших генералов и маршалов выпустили свои мемуары. И теперь нам, победителям, приходится в своих книгах и статьях опровергать ложь, как бы оправдываться, разоблачать фальсификацию. А это — оборонительная тактика. Мы — победители, и должны сказать первое слово.
Две недели у Шолохова
В один из мартовских вечеров 1964 года в квартире Лукина раздался телефонный звонок.
— Здравствуйте, Михаил Федорович, — услышал Лукин незнакомый голос. — Вас беспокоит Соколов Анатолий Дмитриевич, секретарь Шолохова. Как ваше самочувствие?
— Здравствуйте. Говоря армейским языком, практически здоров.
— Не смогли бы вы поехать на Дон? Вас ждет Михаил Александрович.
— Признаться, я тоже жду этой встречи и готов ехать.
…Подъезжая к Ростовскому вокзалу, Лукин выглянул в окно вагона и увидел большую толпу людей. У многих в руках цветы.
— Анатолий Дмитриевич, кого это так пышно встречают?
— Вас.
— Меня?
— Да, посмотрите, вон и Михаил Александрович, и работники обкома партии.
Лукину стало неловко. Вспомнил июнь сорок пятого: безмолвная бетонка у ангаров Центрального аэродрома…
Сидя в машине рядом с Шолоховым, Лукин вертел в руке букет алых гвоздик, не зная, куда их деть.
— Неудобно как-то, — признался он. — Встретили как космонавта. Не привык я к такому…
— Все хорошо, Михаил Федорович, все честь по чести. Одно плохо: на Дону уже весна. Видите, даже в городе грязь, а к нам в Вешенскую и на тракторе не добраться, все развезло. А что, если мы пока поживем под Ростовом. Поселимся в обкомовской даче и поработаем. Согласны?
— Вы хозяин, я гость. Как прикажете.
— Вот и отлично.
— Но в сорок первом под Смоленском мы договаривались посидеть у рыбацкого костра на берегу Дона в ваших Вешках.
— Хорошая у вас память, — улыбнулся Шолохов. — Но и я не забыл той встречи. И могу повторить, что вы ответили, когда мы с Фадеевым и Петровым на передний край просились. Вы ответили, что за каждую нашу персону отвечаете своей персональной головой. И не рискнули. Верно? А теперь я отвечаю за вашу персону своей персональной головой.
— Так ведь там кругом стреляли, немецкие летчики за каждым человеком охотились…
— Ну а мы можем легко завязнуть где-нибудь под Миллерово.
— Теперь есть вертолеты, — не сдавался Лукин.
Шолохов пристально посмотрел на собеседника, и Лукин уловил в глазах писателя озорные искорки, казачью удаль. Они хорошо понимали друг друга и радовались оба, что жизнь, впервые сведя их у стен пылающего Смоленска, вновь подарила желанную встречу.
Две недели гостил Лукин у Шолохова, две недели они были неразлучны. Были встречи с партийным активом Ростова, с рабочими, станичниками. Был, конечно, и рыбацкий костер на сыром берегу еще по-весеннему мутного и вовсе не тихого Дона.
Шолохова интересовало все, что рассказывал ему Лукин. Он редко его перебивал, и то лишь для того, чтобы уточнить какую-нибудь деталь, важную для него подробность. Однажды после рассказа Лукина о боях под Вязьмой заговорил, обращаясь не то к Лукину, не то к самому себе, а скорее, просто размышляя вслух.
— Не так все просто было на войне, как некоторым кажется. И не все и не каждый вели себя одинаково. Вот как писать о вас, Михаил Федорович. Попробуй-ка я сгладить вашу трагедию… У некоторых товарищей складывается неправильное представление о писательском труде. Хотят, чтобы герои были описаны, словно они все время находятся на марше, навытяжку стоят перед писательским взором. О войне нельзя писать походя. Слишком это все ответственно. Все время думаю, как воссоздать правду о том, что было. Это не так бывает просто, да и не всем хочется иногда читать эту правду… Не хочется читать правду, а неправду писать не хочется. Да и не имеем мы на это права…
— Вы знаете, Михаил Александрович, до нашей встречи в московском военном госпитале я как-то не придавал особого значения тем событиям войны, в которых сам участвовал. Думал: все ясно, все помню. Но вот поработал в архиве. Признаюсь, долго и трудно работал. Около тысячи документов изучил и как-то иначе стал смотреть на первые месяцы войны. Скажу прямо, что для вас, писателей, и для военных историков это во многом еще не освоенные страницы. Теперь много пишут о победных этапах. Конечно, о победах надо писать много и хорошо. Но нельзя забывать и о начальном периоде войны. Это была суровая школа, предопределившая будущие победы. Да, Красная Армия уступила поле боя врагу, но ведь именно в Смоленском сражении враг впервые был остановлен на длительное время. Там его лучшие дивизии были перемолоты, и он не мог наступать в течение августа — сентября. Никому не хочется писать о якобы неудачных Смоленских боях. Это в корне неверно. Я вычитал у Энгельса интересную мысль: если вы были вынуждены к отступлению, но пока вы в состоянии влиять на действия противника, вместо того, чтобы подчиняться ему, вы все еще до некоторой степени превосходите его. И дальше Энгельс говорит: еще важнее то, что ваши солдаты, каждый в отдельности и все вместе, будут чувствовать себя выше его солдат. Справедливо? Да. Почему противник не пошел на Москву от Вязьмы? Потому что мы влияли на его действия, а не подчинялись ему. Мы держали врага, — значит, мы превосходили его и, значит, наш боец чувствовал себя выше его солдата.
Или другой вопрос. Вот считается, что мы потеряли на войне двадцать миллионов человек.
— Да, так считается.
— А скажите, Михаил Александрович, кто считал? Пора, очевидно, глубже посмотреть на эти цифры. Сколько воинов пало и в каких боях, сражениях, битвах при окружении наших войск в сорок первом и сорок втором? Число двадцать миллионов слишком округленное. Вместо семи нулей должны быть конкретные тысячи, сотни, а может быть, и единицы. Ведь за каждой единицей — конкретная человеческая жизнь. А сколько погибло советских людей в фашистских концлагерях? Я, Михаил Александрович, насмотрелся… — Лукин помолчал. — Я не долго говорю, не утомляю?
— Я внимательно слушаю, Михаил Федорович, — ответил Шолохов, закуривая новую папиросу. — Нужна правда, очень нужна. Для живущих нужна и для будущих поколений.
— А о плене вообще почти ничего не написано. Это у нас считается как бы запретной темой. Честно признаться, я был удивлен, прочитав ваш рассказ «Судьба человека». И как это его разрешили печатать? Очевидно, ваше имя, авторитет подействовали. Думаю, подобный рассказ рядового литератора не вышел бы в свет. Вы не нуждаетесь в лести, Михаил Александрович, новый рассказ превосходный, поверьте мне, испытавшему ужас плена. Я был в санатории, когда в «Правде» напечатали «Судьбу человека». И разгорелся спор между отдыхающими. И знаете, некоторые категорически не приняли ваш рассказ. «Надо писать о воинах, стоявших насмерть, а не о пленных, — доказывали они. — Плен — это позор. Плен несовместим с присягой, воинским долгом и честью. А те, кто пишут о плене, не считают его позором».
Читать дальшеИнтервал:
Закладка: