Аркадий Первенцев - Секретный фронт

_______________

* Слух (укр.).

- Ось так можно и на кукан попасть, Канарейка, - сказал Ухналь, когда Мария Ивановна вышла.

- Не кличь меня так!

- Обязан, - многозначительно произнес Ухналь, плотоядно любуясь красивой зазнобушкой, ее легким румянцем, синими очами, сводившими его с ума.

- Обязан? - переспросила Ганна, и, хотя руки, убиравшие со стола посуду, дрожали, Ухналь угадал в ней твердость и сопротивление.

- Да, Канарейка. - Ухналь полез в карман, достал удавку, подкинул на ладони.

Ганна никогда не видела этот инструмент палачей, но сразу догадалась, что это такое.

- Кому?

- Кому, кому? Сама знаешь.

Ганна бросилась к Ухналю, схватила его за свитку, притянула к себе.

- Ни, ни, ни!

- Як так ни? - спросил Ухналь. - Приказ.

- Не дам! - Она оттолкнула его, забилась в угол комнаты. Уличный фонарь через окно тускло освещал ее съежившуюся фигуру.

Мирно тикали ходики, расписанные петухами, подчеркивая тишину. По улице тяжело пророкотала машина на гусеничном ходу: трактор, а может, и танк. Ухналь стал в простенок между окон. "Ничего не стоит ей, дуре бабе, садануть по стеклу и подать голос. Ворвутся "архангелы" и не вякнешь". Мелькнула мысль и тут же исчезла. Сильнее страха в сердце надсадно стучало сомнение, которое вопреки желанию не покидало его: ощущение бесцельности своих поступков, неверие, опустошенность.

Когда за окном стихло, Ухналь обессиленно опустился на табурет, разжал кулаки, на пол упала удавка. Его глаза и глаза Ганны потерянно уставились на страшный шнурок.

- И що ж робыть, Ганна? - Сведенные судорогой губы Ухналя еле пошевелились.

- Кинуть все...

- А кто мене подыме, кинутого?

- Люди! - воскликнула Ганна.

- Яки люди? Энкеведисты?

- Солдаты они! У них держава. А що у тебе?

- Що у мене? - Ухналь опешил от этого прямого и, казалось бы, простого вопроса. - У мене... схрон... кулемет... да ось оця борозна. - Он пальцами провел по глубокому шраму. - Перепаханный я, а всходов нема.

- И не дождешься в своем схроне. - Ганна с отчаянной страстью говорила о его загубленной судьбе, и хотя не подбирала слов, они вылетали как пули, тяжко раня. - Забрались в мертву землю! И сами як мертвяки! Завидуете чужому счастью, режете, давите людей, дитей губите! За що? За то, що они хотят живой земли, живого сонця? Ну?

Ухналь любовался Ганной, и мысли его посветлели, будто из-за хмары сверкнул ясный луч - предвестник погоды.

- Цикава* ты, - только и сумел вымолвить расстроенный парень, - булы бы у нас крылья, знялись, як лелеки, и нема нас, через море...

- Мрии* у тебе в голови, - мягко упрекнула Ганна, вслушиваясь в его слова об аистах, улетавших за моря, в теплые страны, в сказочные леса, где много солнца и птичьего счастья.

_______________

* Интересная (укр.).

* Мечты (укр.).

Ухналь в тяжком раздумье глядел на удавку, и она будто гипнотизировала его. Да, выхода не было. Если он не затянет шнур на шее обреченной женщины, удавка захлестнет его, Ухналя, шею. А перед смертью выдадут ему "эсбисты" штук двадцать пять "буков", переломают ребра, руки, спину. Видел он не раз эти мучительные казни... "Эсбисты" - умелые палачи.

- Нема повороту, Ганна, - тихо, с отчаянием проговорил Ухналь.

- Як нема повороту? - Ганна пригладила его грязные патлы. - Немытый ты, нечесаный. Дай согрею воды, побаню тебя. От тебя за версту воняет схроном... Ну, уйдем?

- Куда? - Ухналь ощетинился. - Куда ты меня кличешь?

- На живую землю.

- Так я ее вытоптал. Нема мне прощения.

- Простят, заробишь дилами. Я помолюсь божьей матери, упаду на колени перед начальниками... поймут они...

- Энкеведисты поймут?

- Поймут... поймут... - Дрогнули плечи под ситцевой кофтенкой, рыдания сдавили горло, и, охватив голову руками, Ганна заплакала, раскачиваясь и причитая, как над покойником.

- Перестань, Ганна. - Парень подошел к ней, пытаясь утешить, но язык отвык произносить ласковые, человеческие слова, немногих слов требовала профессия убийцы. Даже песни забыл телохранитель куренного.

Глава восемнадцатая

Майор Муравьев хорошо знал, на что способны бандеровцы, и потому не мог не реагировать на подметное письмо начальнику погранотряда. По настоянию Муравьева Бахтин в конце концов согласился, чтобы за домом, в котором он жил, было установлено круглосуточное наблюдение. Служба для пограничников не совсем обычная, по что делать, ее необходимость диктовалась обстановкой того времени. В каких только видах нарядов не бывал сержант Денисов, но тут даже он удивился, выслушав от самого майора Муравьева, в распоряжение которого он прибыл вместе с Магометовым, столь необычное задание. Ему было приказано переодеться, чтобы не обращать на себя внимание прохожих и не вспугнуть раньше времени посланцев очеретовского куреня.

Прогуливался он у дома Нейбаха, называемого так по имени бывшего владельца, в круглой шляпе с перышком, в поношенном кептаре, с заряженным пистолетом за пазухой. Секунда требовалась, чтобы выхватить плоский офицерский "тэтэ", а там уже, как положено по дедовскому обычаю, "без нужды не вынимай, без славы не вкладывай".

Денисова сменял Магометов, получивший звание младшего сержанта и медаль "За отвагу" после разгрома школы имени Евгена Коновальца.

В садике росли пять яблонь, а по улице - яворы, старые, с рыхлой корой и ежистыми побегами. Низкое крылечко выходило на улицу. В палисаднике некогда цвели розы, а теперь на месте их кустился шиповник.

Во дворе домика, где квартировал начальник отряда, сохранились развалины кирпичной конюшни, а на каменных столбах ворот с вырезанными шестиконечными звездами остались глубокие дыры: немцы выстрочили по ним не один рожок автомата.

Напротив, рядом с пустырем, возникшим на месте сгоревшего подворья ксендза, стоял домик с высокой черепичной кровлей, а за ним на повороте к большаку сохранилась корчма, с журавлем у колодца, коновязью и пучком соломы на шесте, что означало приют путникам. Местный Совет пока не занял корчму под нужды горпищеторга, и там еще торговал прежний хозяин.

И вот утром, после того как корчмарь прогремел засовом, открывая шинок, на пороге его появился незнакомец с подозрительно белым лицом, который резко выделялся среди загоревших к концу лета местных жителей.

Сапоги у прохожего были измазаны сероватой грязью горнотропья, рубаха несвежая, борода небрита. Шинкарь, понимая толк в посетителях, не торопился ему навстречу, а когда прохожий заказал только кружку пива, и вовсе потерял к нему интерес. Посетитель присел у окна, огляделся, увидел сидящего возле дерева Денисова. В шинок вошел и Денисов, занял место у другого окна, чтобы видеть домик Нейбаха, снял шляпу. Студент - а это был он - теперь обратил внимание на Денисова, вернее, на его курчавые, коротко остриженные волосы. Так стриглись только военные. Парень здоровый, не инвалид, возраст призывной, отслужиться еще не мог.