Густав Гилберт - Нюрнбергский дневник

— Он во весь голос, так, чтобы слышали все, в том числе и я, заявил, что даже если я и уцелею после этого процесса, меня все равно казнят за измену некий «суд чести», — нервно усмехнувшись, поведал мне Шпеер.

Он расценивал это заявление Геринга, как предупреждение всем излишне словоохотливым обвиняемым.

— Геринг не дурак и понимает, что они должны запомнить крепко-накрепко, что сейчас, когда процесс близится к своему завершению, и нервишки у всех сдают, и вежливо-допропорядочные маски вот-вот начнут спадать, они должны держать язык за зубами, а не разоблачаться перед всеми.

Шпеер полюбопытствовал, не заметил ли я, как бойко Геринг в присутствии представителей прессы или американских офицеров умеет переключаться на образ эдакого довольного собой обаятельного хвастуна. Я подтвердил, что заметил. Шпеер уверен, что и его пресловутая угроза расправы полностью отвечала натуре Геринга.

Шпеер рассчитывал на то, что в своих угрозах и в своем последнем слове Геринг проявит еще большую низость, и вот тогда он, Шпеер, посчитает себя свободным от всего и заявит во всеуслышание, какой трус и подлец этот Геринг на самом деле. Шпеер повторил, что никогда бы не стал ни в чем обвинять его, если бы Геринг хотя бы имел совесть признать свою вину, вместо того чтобы фальсифицировать историю в своих попытках затушевать омерзительную черствость, эгоизм, бездушие и порочность всей нацистской системы.

— Он думал, что запугал всех нас настолько, что мы только и будем, что молчать себе, а он на нашем фоне предстанет во всем великолепии, и мы все возопим: «Браво, Геринг!»

Тюремный врач-немец рассказал ему, что Геринг назвал эту пятницу самым черным днем своей жизни. Своему защитнику и кое-кому еще Геринг признался, что намерен изменить концепцию своей защиты в своем последнем слове.

Обсуждая вместе со своим адвокатом проект заключительной речи защиты, Фрик заявил своему защитнику, что никогда не был антисемитом и не испытывал ненависти к евреям. «Нюрнбергские законы» составлялись им исключительно в научных целях и направлены были на защиту немецкой крови. Фрик не желал, чтобы его адвокат выдвигал оправдательные доводы в пользу «нюрнбергских законов», заострив его внимание на том, что его задача — разъяснить суду, что цель их — научная, но никак не разжигание ненависти.

За обедом «нюрнбергские законы» снова оказались в эпицентре внимания. Фрик и Розенберг настаивали на том, что они основываются на фундаментальных законах природы. Немецкая кровь должна оставаться чистой. Если эти фундаментальные законы природы применимы к животным, отчего они не могут распространяться и на людей? Идея подхода к людям, как к животным, равно как и мои попытки убедить Фрика и Розенберга в том, что в действительности эта псевдонаука не имеет и не может иметь под собой никакой мало-мальски прочной научной основы, нисколько не смущали их.

Когда я указал им на то, что выделение евреев в особую расу вообще недопустимо, они, сменив слово «раса» на «народ», продолжали рассуждать о выведении живого инвентаря. Я сослался на недавнее заявление Фриче о том, что на самом деле «нюрнбергские законы» были просто навязаны народу. Розенберг и Фрик сочли это утверждение несправедливым, поскольку в соответствии с «принципом фюрерства» лишь высшим вождям партии дано решать, что хорошо для народа, а что плохо.

В то угро доктор Штамер выступил с заключительным словом по защите Геринга. За обедом Шпеер заявил, что Геринг отрицает всякую моральную и правовую ответственность за преступления нацистов.

Он считал это любопытным по двум причинам: первое — это свидетельствовало о крайне низком уровне сознательности бывшего рейхсмаршала, а второе — доказывало, что он, как и все остальные, стремился лишь к тому, чтобы спасти свою шкуру, и что его поза героя и готовность ответить за все — не более чем фарс.

Доктор Штамер настоятельно попросил меня выслушать его заключение по этому поводу, поскольку речь шла о характеристике Геринга, что было бы небезынтересно для меня как психолога. Судя но всему, эта инициатива исходила от самого Геринга, потому что Штамер никогда ничего не предпринимал без настоятельного желания своего подзащитного.

«Интересная с точки зрения психологии» характеристика Геринга сводилась к средневековой трактовке им понятия верности и национальной гордости. Доктор Штамер поинтересовался моим мнением на этот счет. Характер Геринга имеет и еще одну сторону, им не упомянутую, ответил я. Доктор Штамер, засмеявшись, сказал:

— Разумеется, но заняться ею больше к лицу представителю обвинения.

Доктор Хорн завершил представление своей заключительной речи по защите Риббентропа. Все уверяли бывшего министра иностранных дел рейха, что его адвокат сумел подготовить квалифицированную защиту. За обедом сам Риббентроп заявил, что доволен тем, что доктор Хорн заявил о том, что фактически не он, Риббентроп, а Гитлер принимал внешнеполитические решения, и что вопрос об агрессии весьма спорен. Несмотря на это Риббентроп выглядел удрученным, и причину следовало искать в том, что адвокат так и не использовал ничего из сочиненной Риббентропом пространной статьи по проблеме антисемитизма, имевшей целью доказать всем, что он, Риббентроп, в действительности никогда не был юдофобом.

Сам автор заявил мне, что готов хоть сейчас передать эту статью мне, но, по его мнению, лучше было бы переписать се набело, подправив стилевые недоработки. Риббентроп страстно желал, чтобы люди наконец убедились, что он никаким антисемитом не был, даже если учесть и то, что входил в состав антисемитского правительства! Тут к нам подошел Штрейхер и заверил Риббентропа, что его никто и никогда антисемитом не считал. Искренне обрадованный такой рекомендацией, Риббентроп сказал мне:

— Вот пожалуйста, можете убедиться — это вам говорит специалист!

В сегодняшнем выпуске «Старз энд страйпс» был помещен броский заголовок: «Геринг собирался прикарманить 50 миллионов долларов». Заголовок приковал к себе внимание всех обвиняемых. По мнению Шираха, этот факт — смертоубийственный для Геринга. Немецкий народ рассвирепеет, узнав о том, что Герингу захотелось отложить себе в Америке «чуть-чуть на черный день», чтобы уберечься от царившей в Германии разрухи.

Шпеер, смеясь, заметил:

— Как я вижу, теперь я обрел в Геринге коллегу по части измены. Единственное отличие в том, что мотивы у нас больно разные!

У Геринга явно испортилось настроение после того, как я рассказал ему о газетной статье, ссылавшейся на интервью с ним. Подлость, возмущался он, самая настоящая подлость публиковать в прессе подобное. Он никогда больше не ответит ни на один вопрос и не даст ни одного интервью.