Густав Гилберт - Нюрнбергский дневник

Доктор Маркс выступал с заключительной речью по защите Штрейхера. К великому неудовольствию Штрейхера, он представил своего клиента как человека, одержимого антисемитизмом, которого немецкий народ и всерьез не воспринимал. Па самом деле даже и Гитлер не воспринимал Штрейхера всерьез, хоть и до самого конца поддерживал «Штюрмер». Естественно, Штрейхер не имел и не мог иметь ни малейшего отношения к проводимому нацистами геноциду еврейского населения, даже не знал ни о чем подобном, хотя смутно догадывался.

Обеденный перерыв. Невинность «агнца Божьего» стала уже анекдотичной среди обвиняемых, обедавших в отсеке для младших. Ну, сами посудите — министр иностранных дел — подмастерье; начальник ОКВ — просто мелкий чиновник; все юдофобы фанатики, оказывается, испокон веку выступали за гуманное решение «еврейского вопроса», понятия не имея об «окончательном», даже сам шеф гестапо Кальтенбруннер, и тот не знал, с чем его едят, а что же касалось Геринга — тот был вообще вне всякой критики, особой неприкосновенной.

События, произошедшие в тот день в мире, возбудили не меньший интерес, чем выслушанные утром речи представителей защиты. Протест Молотова против разделения Германии стал своего рода маленькой сенсацией!

Папен, немо уставившись в заголовок, заверил всех, что глазам своим не верит. Но минуту спустя все же обрел дар речи и уточнил, что замысел русских, несомненно, предусматривает не дать Франции превратиться в сильную державу, где в настоящий момент благодаря расколу коммунистов и социалистов голоса достались христианским демократам. Риббентроп, обедавший в соседнем отсеке, также некоторое время пребывал в ступоре, затем погрустнел. Нет сомнения, что русские рано или поздно приберут к рукам всю Германию, поэтому и не хотят допустить, чтобы ее сейчас разорвали на куски.

Большинство обвиняемых высказывали сходные мнения, но склонны были объяснять такой ход конем русских скорее их стремлением как можно дальше продвинуться на запад Европы, нежели каким-либо планам, касавшимся отдельно Германии. Все это, по их мнению, было довольно неуклюжей аргументацией в пользу территориальной целостности Германии.

Камера Штрейхера. По завершении заключительного выступления адвоката Штрейхера у меня состоялась краткая беседа с самим обвиняемым. Штрейхер повторил мне кое-что из своих прежних утверждений: нет сомнений в том, что Гитлер отдал приказ на истребление евреев, и что такие намерения высказывались еще до войны.

К началу войны он, по-видимому, почуяв, что конец его скор, решил прихватить с собой на тот свет и евреев. Однако все оказалось совсем не простым делом — необходимо было истребить всех евреев поголовно , а между тем в других странах их было столько, и размножались они такими темпами, что срочно потребовалось измыслить что-то сверхрадикальное. Так что идея Гитлера искоренить всю эту расу, как можно догадаться, была изначально неосуществимой.

Гитлер совершил одну ошибку, уничтожив столько евреев, потому что превратил их тем самым в народ мучеников, а это отодвинуло «окончательное решение еврейского вопроса» как минимум лет на 100. К такому решению необходимо было подойти по-государственному, действовать сообща — ведь на то немцы и люди одной крови, чтобы действовать сообща.

Один из законов природы гласит — люди одной и той же крови тянутся друг к другу, а разве можно идти против законов природы? Я спросил Штрейхера, что он, собственно, понимает под «кровью», «расой», «законами природы». Он пробормотал в ответ что-то о 24 хромосомах. Я ответил, что в курсе, что такое хромосома, как и о том, у кого сколько их, тем не менее сгораю от любопытства узнать, существуют ли некие отличительные признаки, характерные черты, присущие исключительно евреям. Пока что современной науке ни о чем подобном неизвестно.

Штрейхер упорно настаивал на наличии особых анатомических особенностей, встречающихся только у евреев, хотя и тут полно всякого рода исключений, нередко лишь специалисту удается их определить.

В первую очередь это глаза, ответил он. Еврейские глаза совершенно другие. Я поинтересовался, какие именно, но он лишь продолжал утверждать, что другие. Но как установил лично он, Штрейхер, зад еврея в этом смысле куда показательнее глаз.

Я осведомился, какими же типично еврейскими чертами природа решила одарить мягкое место иудея.

— О, задница у них совершенно отлична от остальных задниц, — ухмыльнулся он с видом спеца, чувствовалось, что к этому Штрейхер относился в высшей степени ответственно. — Еврейская задница, она, знаете, такая женственно-округлая, мягонькая, словом женственная, — пояснил он, порочно поблескивая глазами и рисуя в воздухе женственные и мягонькие, на его взгляд, пропорции. — А еврейская походка? С первого взгляда ты уже видишь, что перед тобой еврей. Помню, когда я находился в Мондорфе, меня допрашивали четверо — и все евреи. По их задницам, но тому, как они двигались, ходили но комнате я и определил то, чего другие не могли.

А этот их язык жестов? Конечно, не у всех это проявляется! И если иногда трудно бывает определить еврея но строению тела, то поведение обязательно выдаст его. Немец ведь всегда такой открытый — совершеннейший ребенок. А еврей — тот насквозь фальшив…

Я 25 лет жизни посвятил изучению этого, и нет другого такого специалиста, который разбирался бы в этом лучше меня. Я вот, например, хорошо изучил этих людей в зале, я в одну секунду еврея определю, а некоторым надо целый день глаз с него не спускать, чтобы раскусить в нем еврея и убедиться, что я прав. Возьмите хотя бы представителей обвинения — там же еврей на еврее.

Я спросил, уж не считает ли он евреем обвинителя Джексона. Штрейхер с издевкой уведомил меня, что настоящее его имя не Джексон, а какой-нибудь Якобзон, и он — еврей, как и все остальные. (То же самое уже высказывалось им недавно и Гольдензону.)

Утреннее заседание.

Доктор Заутер завершил заключительную речь по защите Шираха, подчеркнув тот факт, что Ширах полностью отказывался от национал-социализма и антисемитизма.

В перерыве и перед обедом Геринг все время задевал Шираха и подыскивал сообщников среди других обвиняемых, из тех, кто, как и он, осуждал Шираха за отказ от национал-социализма. Поскольку взаимоотношения на геринговском конце скамьи подсудимых заметно охладились, бывшему рейхсмаршалу пришлось передислоцироваться поближе к центру ее, в надежде обрести единомышленников в лице Заукеля, Розенберга и Франка.

И Франк кос в чем поддался влиянию.

— Я вообще-то тоже против угодничества перед судьями. Все равно что строить защиту человека ныне женатого на том, что он когда-то был холостяком.