Иван Солоневич - Россiя въ концлагерe

А силы все падали. Я хирeлъ и тупeлъ съ каждымъ днемъ. {164}

Мы съ Юрой кончали наши очередные списки. Было часа два ночи. УРЧ былъ пустъ. Юра кончилъ свою простыню.

-- Иди ка, Квакушка, въ палатку, ложись спать.

-- Ничего, Ватикъ, посижу, пойдемъ вмeстe.

У меня оставалось работы минутъ на пять. Когда я вынулъ изъ машинки послeднiе листы, то оказалось, что Юра усeлся на полъ, прислонился спиной къ стeнe и спитъ. Будить его не хотeлось. Нести въ палатку? Не донесу. Въ комнатe была лежанка, на которой подремывали всe, у кого были свободные полчаса, въ томъ числe и Якименко. Нужно взгромоздить Юру на эту лежанку, тамъ будетъ тепло, пусть спитъ. На полу оставлять нельзя. Сквозь щели пола дули зимнiе сквозняки, наметая у карниза тоненькiе сугробики снeга.

Я наклонился и поднялъ Юру. Первое, что меня поразило -- это его страшная тяжесть. Откуда? Но потомъ я понялъ: это не тяжесть, а моя слабость. Юрины пудовъ шесть брутто казались тяжелeе, чeмъ раньше были пудовъ десять.

Лежанка была на уровнe глазъ. У меня хватило силы поднять Юру до уровня груди, но дальше не шло никакъ. Я положилъ Юру на полъ и попробовалъ разбудить. Не выходило ничего. Это былъ уже не сонъ. Это былъ, выражаясь спортивнымъ языкомъ, коллапсъ...

Я все-таки изловчился. Подтащилъ къ лежанкe ящикъ опять поднялъ Юру, взобрался съ нимъ на ящикъ, положилъ на край ладони и, приподнявшись, перекатилъ Юру на лежанку. Перекатываясь, Юра ударился вискомъ о край кирпичнаго изголовья... Тоненькая струйка крови побeжала по лицу. Обрывкомъ папиросной бумаги я заклеилъ ранку. Юра не проснулся. Его лицо было похоже на лицо покойника, умершаго отъ долгой и изнурительной болeзни. Алыя пятна крови рeзкимъ контрастомъ подчеркивали мертвенную синеву лица. Провалившiяся впадины глазъ. Заострившiйся носъ. Высохшiя губы. Неужели это конецъ?.. Впечатлeнiе было такимъ страшнымъ, что я наклонился и сталъ слушать сердце... Нeтъ, сердце билось... Плохо, съ аритмiей, но билось... Этотъ короткiй, на нeсколько секундъ, ужасъ окончательно оглушилъ меня. Голова кружилась и ноги подгибались. Хорошо бы никуда не идти, свалиться прямо здeсь и заснуть. Но я, пошатываясь, вышелъ изъ УРЧ и сталъ спускаться съ лeстницы. По дорогe вспомнилъ о нашемъ спискe для Чекалина. Списокъ относился къ этапу, который долженъ былъ отправиться завтра или, точнeе, сегодня. Ну, конечно, Чекалинъ этотъ списокъ взялъ, какъ и прежнiе списки. А вдругъ не взялъ? Чепуха, почему бы онъ могъ не взять! Ну, а если не взялъ? Это былъ нашъ рекордный списокъ -- на 147 человeкъ... И оставлять его въ щели на завтра? Днемъ могутъ замeтить... И тогда?..

Потоптавшись въ нерeшительности на лeстницe, я все-таки поползъ наверхъ. Открылъ дверь въ неописуемую урчевскую уборную, просунулъ руку. Списокъ былъ здeсь.

Я чиркнулъ спичку. Да, это былъ нашъ списокъ (иногда бывали записки отъ Чекалина -- драгоцeнный документъ на всякiй {165} случай: Чекалинъ былъ очень неостороженъ). Почему Чекалинъ не взялъ его? Не могъ? Не было времени? Что-жъ теперь? Придется занести его Чекалину.

Но при мысли о томъ, что придется проваливаться по сугробамъ куда-то за двe версты до Чекалинской избы, меня даже ознобъ прошибъ. А не пойти? Завтра эти сто сорокъ семь человeкъ поeдутъ на БАМ...

Какiе-то обрывки мыслей и доводовъ путано бродили въ головe. Я вышелъ на крыльцо.

Окна УРЧ отбрасывали бeлые прямоугольники свeта, заносимые снeгомъ и тьмой. Тамъ, за этими прямоугольниками, металась вьюжная приполярная ночь. Двe версты? Не дойду. Ну его къ чертямъ! И съ БАМомъ, и со спискомъ, и съ этими людьми. Имъ все равно погибать: не по дорогe на БАМ, такъ гдe-нибудь на Лeсной Рeчкe. Пойду въ палатку и завалюсь спать. Тамъ весело трещитъ печурка, можно будетъ завернуться въ два одeяла -- и въ Юрино тоже... Буду засыпать и думать о землe, гдe нeтъ разстрeловъ, БАМа, дeвочки со льдомъ, мертвеннаго лица сына... Буду мечтать о какой-то странной жизни, можетъ быть, очень простой, можетъ быть, очень бeдной, но о жизни на волe. О невeроятной жизни на волe... Да, а списокъ-то какъ?

Я не безъ труда сообразилъ, что я сижу на снeгу, упершись спиной въ крыльцо и вытянувъ ноги, которыя снeгъ уже замелъ до кончиковъ носковъ.

Я вскочилъ, какъ будто мною выстрeлили изъ пушки. Такъ по идiотски погибнуть? Замерзнуть на дорогe между УРЧ и палаткой? Распустить свои нервы до степени какого-то лунатизма? Къ чортовой матери! Пойду къ Чекалину. Спитъ -- разбужу! Чортъ съ нимъ!

ПОСЛEДНIЕ ИЗЪ МОГИКАНЪ

Пошелъ. Путался во тьмe и сугробахъ; наконецъ, набрелъ на плетень, отъ котораго можно было танцевать дальше. Мыслями о томъ, какъ бы дотанцевать, какъ бы не запутаться, какъ бы не свалиться -- было занято все вниманiе. Такъ что возгласъ: "Стой, руки вверхъ!" -- засталъ меня въ состоянiи полнeйшаго равнодушiя. Я послалъ возглашающаго въ нехорошее мeсто и побрелъ дальше.

Но голосъ крикнулъ: "это вы?"

Я резонно отвeтилъ, что это, конечно, я.

Изъ вьюги вынырнула какая-то фигура съ револьверомъ въ рукахъ.

-- Вы куда? Ко мнe?

Я узналъ голосъ Чекалина.

-- Да, я къ вамъ.

-- Списокъ несете? Хорошо, что я васъ встрeтилъ. Только что прieхалъ, шелъ за этимъ самымъ спискомъ. Хорошо, что вы его несете. Только послушайте -- вeдь вы же интеллигентный человeкъ! Нельзя же такъ писать. Вeдь это чортъ знаетъ что такое, что фамилiи -- а цифръ разобрать нельзя. {166}

Я покорно согласился, что почеркъ у меня, дeйствительно, -- бываетъ и хуже, но не часто.

-- Ну, идемъ ко мнe, тамъ разберемся.

Чекалинъ повернулся и нырнулъ во тьму. Я съ трудомъ поспeвалъ за нимъ. Проваливались въ какiе-то сугробы, натыкались на какiе-то пни. Наконецъ, добрели... Мы поднялись по темной скрипучей лeстницe. Чекалинъ зажегъ свeтъ.

-- Ну вотъ, смотрите, -- сказалъ онъ своимъ скрипучимъ раздраженнымъ голосомъ. -- Ну, на что это похоже? Что это у васъ: 4? 1? 7? 9? Ничего не разобрать. Вотъ вамъ карандашъ. Садитесь и поправьте такъ, чтобы было понятно.

Я взялъ карандашъ и усeлся. Руки дрожали -- отъ холода, отъ голода и отъ многихъ другихъ вещей. Карандашъ прыгалъ въ пальцахъ, цифры расплывались въ глазахъ.

-- Ну, и распустили же вы себя, -- сказалъ Чекалинъ укоризненно, но въ голосe его не было прежней скрипучести. Я что-то отвeтилъ...

-- Давайте, я буду поправлять. Вы только говорите мнe, что ваши закорючки означаютъ.

Закорюкъ было не такъ ужъ много, какъ этого можно было бы ожидать. Когда всe онe были расшифрованы, Чекалинъ спросилъ меня:

-- Это всe больные завтрашняго эшелона?

Я махнулъ рукой.

-- Какое всe. Я вообще не знаю, есть ли въ этомъ эшелонe здоровые.

-- Такъ почему же вы не дали списка на всeхъ больныхъ?

-- Знаете, товарищъ Чекалинъ, даже самая красивая дeвушка не можетъ дать ничего путнаго, если у нея нeтъ времени для сна.

Чекалинъ посмотрeлъ на мою руку.