Михаил Булавин - Боевой 19-й

Казак вскинул винтовку.

— Что здесь такое? — раздался спокойный и суровый голос.

К казакам подъехал офицер. Казак опустил винтовку.

— Бабу поймали, господин сотник. Она из чека, хотела от нас убечь. Куда ее? .,

Быльников остановил на Наде долгий взгляд и мягко спросил:

— Вы откуда?

Она тряхнула белокурыми кудрями и смело глянула в лицо офицеру:

— Я обыкновенная девушка, горожанка.

— Какая молодая, — сказал он задумчиво и увидел подъехавшего Назарова, которому показали Надин пропуск.

— Вот это экземплярчик!

Быльников нахмурился и тихо сказал ей:

— Какая вы неосмотрительная.

— В расход! — крикнул Назаров.

— Ведите в город. Сдайте в штаб. Строго преду. преждаю — не трогать! — приказал Быльников.

«А ведь ее ожидает беда», — с сожалением подумал Быльников. Он знал, что Назаров обязательно сдаст ее в контрразведку Бахчину, а оттуда ей не выбраться. От досады, что бессилен помочь ей, Быльников поморщился и отъехал в сторону.

К Наде подошел казак, закинул ей назад руки и ее же платком, свитым в жгут, связал большие пальцы.

Отряд тронулся дальше. Он двигался по той же дороге, по которой час назад шла она, стремясь к голубой церковке.

«Вот и все», — думала Надя. Воспоминания последних дней вставали перед ней то необычайно ярко, то обволакивались туманом забытья, и сама она плелась по дороге словно во сне.

Жарко. Пыльно. Идущие впереди лошади обмахивались хвостами и больно стегалй ее по лицу. От пыли и пота слипались глаза. Ныли связанные пальцы. Мучила жажда.

Наконец начались строения. Отряд вступил в город.

Вот деревянный мост. Сначала слышится стук копыт о дощатый на-сгил, потом о каменную мостовую. Потянуло горьким дымом — в городе где-то пожар. В двухэтажном белом доме выбиты стекла, осколками засыпан тротуар. На телефонных столбах оборваны провода. Они свернулись в большие спирали и кольца. На перекрестке, оскалив зубы, лежит убитая нераспря-женная лошадь.

Но вот знакомый склад. Надя поворачивает голову и вздрагивает. Около дороги, в луже крови, лежит часовой. Вокруг него — стреляные гильзы. Видимо, он защищался до последней возможности. Еще утром НгДя видела его веселым, улыбающимся...

Город занят врагом с налета, но за станцией по-прежнему бухают орудия и строчат пулеметы. Там бьется Петр Паршин.

В центре города около одного из домов стоят нарядные люди. Они возбуждены и не могут сдержать своих восторженных чувств, с жадным любопытством разглядывают девушку. Надя приближается к толпе и слышит сквозь шиканье чей-то злобный голос:

— Попалась какая-то лярва...

Ненависть, смешанная с глубоким презрением, охватывает ее сердце. Она отдала бы сто лет своей жизни за один год свободы й борьбы. Но как, как вырваться ей из этой западни! Не глядя на глазеющую толпу, она проходит мимо с высоко поднятой головой.

Надю привели в штаб части, разместившейся в гостинице, и втолкнули в какую-то каморку. Смолк уличный шум, изредка доносились орудийные выстрелы.

Бой под станцией разгорался с нарастающей силой. Белые, не ожидавшие такого стойкого сопротивления, предпринимали одну атаку за другой. Ряды бойцов пехотной школы и коммунистической роты редели. Измученные беспрерывным боем красноармейцы понимали, что напора противника им не сдержать. На правом фланге казаки прорвались к станции и начали стрелять в эвакуирующихся. Положение ухудшилось. Дезертиры сидели под охраной нескольких бойцов и поглядывали по сторонам. Сознавая свое нелепое положение, они поеживались и просили вооружить их винтовками убитых. Но только те из них, которые с самого начала перестрелки по своему собственному почину выполняли роль подносчиков патронов или уносили с поля боя раненых красноармейцев и перевязывали* им раны, получили оружие.

Устин и Зиновей сидели за пулеметом, зорко наблюдали за малейшим передвижением противника и, подпустив казаков на близкое расстояние, открывали по ним огонь. Раненный в плечо Семен, морщась от боли, медленно перезаряжал винтовку и посылал в белых пулю за пулей.

Но вдруг он ахнул и опустил левую руку. На рукаве гимнастерки ниже локтя расползалось пятно крови. Семен скрипнул зубами и, плотно прижав руку к груди, свирепо крикнул дезертирам:

— Вы что тут притулились, чертово отродье!.. А ну, подымись, сволота!

— Товарищ!.. Товарищ!.. — обратился один из них к подошедшему Паршину. — Как же мы? .. Кабы у нас винтовки...

— А почему у вас их нет?! Где вы были раньше?— едва сдерживая гнев, сурово спросил Паршин и вдруг, вспыхнув, крикнул: — Добыть винтовки* самим вон там! — показал он в сторону казаков. — Товарищ Блинов! — обратился он к Зиновею. — Возьми десяток бойцов и установи на станции. пулемет. Казаков там немного. Мы их отобьем и закрепимся.

Семен правой рукой, помогая плечом и грудью, продолжал заряжать винтовку и, прежде чем выстрелить, старательно целился.

Казаки нажимали вновь. Сопротивление красноармейцев слабело с каждым часом.

— Их тысячи, а нас сотни! — свирепо крикнул Устин, и когда казаки, делая перебежку, стали приближаться к окопам, он заметался и заорал в приступе ярости:—Дай патронов!.. Дай скорее!..

Выхватив у Семена гранаты и зарядив винтовку, он выскочил из окопа.

— Что он задумал?! Что он делает? ..

— Стой! — закричали ему вслед.

— Не мешай! — ответил Семен.

Устин пробежал шагов тридцать по направлению к противнику, метнул гранату и, выстрелив несколько раз с колена, побежал навстречу казакам. Следуя его примеру, из окопов выскочил рыжий Клим и несколько бойцов. Это воодушевило остальных. Выхватив наган, Паршин скомандовал:

— За революцию — вперед!.. Ур-ра-а!!

— Ур-ра-а!.. — загремело в ответ.

Коммунистическая рота бросилась в контратаку.

Сухо трещали выстрелы, строчили пулеметы, рвались гранаты. Зиновей втащил свой пулемет на крышу товарного вагона. Грохнули орудийные выстрелы... Атака была отбита, но как долго протянется передышка — никто не мог сказать. Временный успех не очень радовал. Бойцы не досчитывались многих. Не стало и рыжего Клима. Тяжело раненного Семена перевязали и осторожно перенесли в помещение станции.

Вечер. Изредка одиночные выстрелы вспугивали тишину. Рота насторожилась и ждала боя.

Устин был мрачен и молча чистил пулемет. Напрасно Зиновей старался с ним заговорить. Он отвечал односложно и нехотя.