Михаил Булавин - Боевой 19-й

— Не ожидала, Наташа, а я...

Наталья вздрогнула, откинула назад голову и, прикусив нижнюю губу, закрыла глаза. По щекам бежали крупные слезы.

— Не-ет, — вымолвила она и, опустив голову, выбежала в горницу.

Устин смутился.

— Наташа! — позвал он.

Наташа не ответила. В хате стояла тишина. Устин поднялся, прошелся, накинул шинель. Наталья вернулась в горницу и, взглянув на него, сказала:

— Куда же ты?.. Поси-ди-и! — В голосе ее было удивление, сдерживаемое раздражение и просьба.

— А где же Митяй? — спросил Устин.

— Сейчас придет.

От приподнятого настроения и развязности Устина не осталось и следа. Он сел, но раздеваться не стал, следя за каждым движением Наташи. Наталья подошла к рукомойнику, вымыла руки и смочила раскрасневшееся лицо с немного припухшими веками. В ее взгляде была спокойная строгость. Когда Наталья привела себя в порядок, Устин, стараясь придать голосу возможно спокойный тон, спросил:

— Ну, расскажи, Наташа, как живешь-можешь?

— Живу, — неопределенно пожала она плечами и, скупо улыбнувшись, вздохнула: — Живу, как велят...

— С Митяем ладишь?

— Лажу... Как не будешь ладить?

— Любишь его? ..

— Муж он мне, — уклончиво ответила она.

Разговор иссяк, и, чтобы не молчать, Устин, словно

про себя, сказал:

— Да куда же это Митяй пропал? Давеча его видели на улице.

— А он тебе очень нужен?.— грустно спросила Наталья и села против Устина, облокотившись на стол.

— Наташа... — потупился Устин, — что ты... смеешься?

— Я?! — сказала с укором Наталья. — Нет... Нет же. Сердцу моему тяжко. С Митяем ты еще навидаешься. А со мной? .. Разве у тебя и слова сказать мне не сыщется? Сколько прошло с того времени...

Устин, словно завороженный, смотрел на Наташу, в ее теплые глаза. Сколько искренности было в том, что она говорила.

— Я ждала, Устюша... а ты хоть бы одно ласковое словечко... — заговорила она с обидой.

— Наташа! Родненькая!.. — Устин порывисто схватил ее за руки.

Она сникла и устало опустила голову.

— Только нет, не думай, Устин, ничего, — говорила она сквозь слезы, — отрезанную краюху к хлебу не приставишь. Горько мне...

— А ты думаешь, мне легче? Мне больней! Погибший я вроде и уже оплаканный. Плохо, когда мертвые приходят с погоста и видят у живых свою долю. Кто же мне обрадуется?.. В тебе, Наташечка, хоть все перегорело, все-таки свое гнездо свила... А мне..« а мне казниться, глядючи на тебя...

— Не надо, Устюша. — Она подняла на Устина затуманенный взор. — Мне думается, я буду глядеть на него без радости. Будто оборвалось во мне что-то, и этак тяжко на сердце.

— Не тужи. Все прдйдет.

Наталья встала, поежилась и, как бы стряхивая с себя тяжесть, облегченно вздохнула. Она накинула на плечи платок и ласково попросила Устина:

— Ты побудь. Да скинь шинель. Митяй, должно быть, сейчас придет. — Потом потупясь, тихо добавила: — Не суди Митяя, ни при чем он.

— Не малый ребенок, понимаю... Только сердцу не закажешь.

— Все пройдет... — ответила она его же словами.

И снова завязался разговор, но свободный и

легкий.

Из беседы с Наташей Устин узнал, что тотчас после возвращения Митяя, перед ее выданьем, Пашковы собирались купить мельницу, но им что-то помешало: или их отговорили, или они не сторговались. Свекор частенько наведывается к ним и о чем-то подолгу беседует с Митяем. С нею очень ласков. О Митяе она говорила мало, вскользь, и неясно было, что она одобряет в нем и что порицает.

— Сквалыжный он у меня н дотошный до всего, ну, чисто цыган.

Это было сказано невесело и, как послышалось Устину, с укоризной.

— Свекор любит его за это... А вот будто и он сам.

Мимо окон мелькнула фигура, послышался хруст

снега. Наталья поспешно встала. Митяй вошел в хату быстро и с озабоченным лицом, но, увидев Устина, бросил пристальный и пытливый взгляд на Наталью.

— Митяй! И где же ты запропастился, — упрекнула Наталья. — Давно человек ждет тебя. — Она даже будто сердилась.

— Кабы я знал... Здорово, Устин! — Митяй, словно деревянный обрубок, сунул Устину свою большую холодную руку. В беспокойно бегающих глазах его рей-

час действительно было что-то вороватое и хитрое. Он снял малахай, ударив им об стенку, сбил снег, затем надел снова и позвал Наталью.

— Наташа, поди-ка ^сюда... Я сейчас, — бросил он через плечо Устину и ув'ел Наталью в горницу.

Устина потянуло домой. Он искал предлога уйти, но вдруг насторожился и прислушался. Из горницы доносился приглушенный говор:

— Четыре меры...

— Да я что ж... как сам знаешь.

— Сготовь тут бутылочку... Устин давно тут?

— Да еще давеча...

Около хаты вновь захрустел снег. В сени, лязгнув щеколдой, вошли люди и, робко потоптавшись, остановились.

Митяй опрометью выбежал из горницы, бросив на ходу:

— Устин, ты погоди, я сейчас!

— Не мешкай! — послала вдогонку Наталья и принялась собирать на стол.

По потолку ходили, что-то тащили волоком, спускали вниз по лесенке. Устин молчал и слушал... «Дотошный», — не выходило у него из головы. А Наталья, видимо желая отвлечь Устина от шума, жаловалась:

— И вот всегда-то он какой-то неуемный. И суматошится и суматошится, хоть бы дома когда посидел.

Вскоре стало тихо. Через огороды прошло двое с мешками. Митяй вернулся, тяжело отдуваясь, и, сбивая рукавицей с шинели пыль, самодовольно сказал:

— Не потопаешь — не полопаешь.

Устин удивленно посмотрел на него сбоку.

День шел к исходу. Оглушенный стаканом, самогона, Устин вытирал потный лоб и силился остановить разгоревшегося во хмелю Митяя.

— Мне что? .. — говорил Митяй заплетающимся языком и гораздо смелее, чем вчера. — Мне один черт, что кум, что сват, — всем свобода, и я чхать на всех хотел!

— Гляди, прочхаешься, Митяй. Тебе вроде как бы и совестно. Человек ты понимающий, ну чего ты не поделишь с мужиками?

— Не с мужиками, а с энтим, — сквозь зубы процедил Пашков, — богом обиженным Еркой, да Груздевым. .. Не пойму, чего это еще к ним Зиновей прилип. .. Всех они вскружили.

— Да ты погоди, остынь чуток, — перебил Устин. — Груздев, чай,' не сам по себе у власти встал?

— Власть себе всласть, — выставив кадык, сказал Митяй, — а по мне, ну-ка ее к чертовой матери!