Евгений Савицкий - Полвека с небом

На другой день группа Осадчиева перехватила восьмерку вражеских истребителей. Бой разгорелся над центральными кварталами Вильнюса. Капитан Осадчиев был ранен осколками снаряда в лицо. Но, зная, что у немцев и без того численное преимущество, отказался выйти из боя и участвовал в схватке до самого конца. Истекая кровью и превозмогая боль, он сумел зайти «Фокке-Вульфу-190» в хвост и не отпускал его до тех пор, пока тот, объятый пламенем, не рухнул на крыши городских зданий. После этого у Осадчиева хватило сил дотянуть до аэродрома, где после посадки он потерял сознание от большой потери крови. Однако в госпитале Осадчиев пробыл недолго. Не закончив лечения — еще в бинтах и наклейках, — он вернулся в полк, чтобы продолжать бить врага.

Чуть позже при схожих обстоятельствах проявил свой бойцовский характер еще один летчик корпуса — старший лейтенант И. М. Киселев, которому суждено было повторить подвиг известного всей стране летчика Мересьева, героя романа Бориса Полевого «Повесть о настоящем человеке».

Ивана Киселева — застенчивого, способного по-девичьи краснеть от товарищеской шутки, очень молодого тогда, но вместе с тем зрелого и опытного летчика — любили все, кому доводилось узнать его поближе. Роста он, как и многие летчики-истребители, был невысокого, фигура ладная, стройная, но по-мальчишески худощавая, и друзья, обращаясь к нему, называли его шутливо: Сынок. На дружеское это прозвище Киселев никогда не обижался, да и шло оно как-то к нему, но воевал столь умело, дерзко и отважно, что многие из тех летчиков, кто был и старше его, и опытнее, могли бы многому у него поучиться.

Полк, в котором воевал старший лейтенант Киселев, базировался тогда на аэродроме под Каунасом. Мы как раз получили новые Як-9 с 45-миллиметровой пушкой, стрелявшей через втулку винта. Это было мощное оружие. Два-три снаряда из нее превращали вражеский бомбардировщик в груду горящих обломков. Причем пушка позволяла вести огонь с большой дистанции, не входя в зону, простреливаемую пулеметами воздушных стрелков «Хейнкелей-111» или Ю-88, и потому Як-9 стал настоящей грозой для бомбардировочной авиации противника. Для таких целей мы эти истребители обычно и употребляли. В ударные группы включали Як-9, а в группы прикрытия — либо Як-1, либо Як-7б. Такие комбинированные, смешанные группы давали наилучшие результаты. Дело в том, что Як-9 был несколько тяжеловат и, обладая высокой эффективностью в борьбе с бомбардировщиками, уступал другим, более легким и маневренным самолетам Яковлева в бою с вражескими истребителями. А в смешанных группах преимущества и тех и других самолетов усиливались оттого, что они в бою как бы взаимно дополняли друг друга, создавая возможность наилучшим образом проявить все свои сильные стороны.

В одной из таких смешанных групп вылетел старший лейтенант Киселев. Я находился на КП и по поступавшим туда сведениям знал, что группа обнаружила в воздухе противника и ведет тяжелый бой. Позже выяснилось, что Киселеву удалось поджечь вражескую машину, но на выходе из атаки и сам он получил две здоровенные пробоины.

Когда я увидел заходивший на посадку одиночный истребитель, сразу же мелькнула догадка, что это подранок. Но сел самолет нормально. Лишь в конце пробега его развернуло в сторону, и он встал поперек полосы. Вот-вот должны были появиться остальные истребители, и я бросился к «виллису», чтобы освободить полосу, зарулив, если понадобится, самолет на стоянку. Когда я подъехал, мотор у «яка» уже не работал. Выскочив из машины, я влез на крыло и увидел в кабине потерявшего сознание Киселева. На полу кабины лужа крови, а в ней — оторванная нога в сапоге. Как истекающий кровью Киселев сумел с одной ногой довести до аэродрома и посадить машину, я до сих пор не знаю.

Зато хорошо знаю другое. Иван Михайлович Киселев не только вернулся в строй, не только научился летать и летал с протезом, но и совершил 156 боевых вылетов, принял участие в 25 воздушных боях, сбил лично 14 самолетов противника и два в группе, стал Героем Советского Союза, провоевав в нашем 3 иак до конца войны.

Но, возвращаясь к боям за Вильнюс, который наши войска освободили 13 июля 1944 года, хочу рассказать, как мы с генералом Обуховым за день до полного освобождения города проехали по его улицам на бронетранспортере. Разумеется, «прогулку» эту мы предприняли не из-за удали или неуместной лихости — у каждого из нас были в городе свои неотложные дела. Меня, в частности, интересовали некоторые вопросы, связанные с управлением действиями авиации корпуса. Повсюду шли уличные бои. Фашисты сражались ожесточенно, цепляясь за каждый квартал, за каждое здание. Возле одного из таких зданий, в подвале которого размещался застенок гестапо, наш транспортер остановили, и какой-то танкист доложил генералу Обухову, что в подвале только что обнаружена большая группа расстрелянных гитлеровцами литовских патриотов, среди которых есть женщины и подростки. Обухов распорядился, чтобы срочно разыскали и доставили врача, но, когда врач приехал, оказалось, что уже поздно — с момента зверской расправы, совершенной гестаповцами, прошло больше часа, и медицинская помощь уже никому не требовалась.

Подобные факты изуверства, кровавых злодеяний и садистских, ошеломляющих своей бессмысленной варварской жестокостью преступлений не могли не вызывать ответной реакции у тех, кто с ними сталкивался. Узнавали о них, естественно, и летчики нашего корпуса. Понятно, конечно, что к врагу, каким бы он ни был, симпатий никто никогда не питает. Даже если он воюет, так сказать, по-рыцарски. Но то, что вытворяли фашисты, вызывало у нас такой гнев, такую ненависть к врагу, что никакими эпитетами их ни вслух, ни на бумаге не выразишь. Не было и нет в человеческом языке таких слов.

Ни в коей мере не хочу умалять мужества и бесстрашия таких бойцов, как Осадчиев или Киселев — а так, как они, сражались многие, — но будет все же, думаю, уместным сказать, что проявлявшийся в годы войны массовый героизм в известной степени опирался и на осознание того факта, что фашизм хотя и объединял вроде бы таких же, как все, обыкновенных людей, но ничего человеческого у тех, кто ему служит, давно не осталось. Мы не опускались до изуверской жестокости врага, не вставали на одну доску с ним, осуществляя принцип: око за око, зуб за зуб. Но уничтожали врага без пощады, истребляли его всюду, где он нам попадался. До тех пор пока в его руках оставалось оружие — милости от нас он не знал. А к обезоруженному, сдавшемуся в плен врагу мы попросту теряли всякий интерес. Ненависть — оружие, а не инструмент для того, чтобы сводить личные счеты.

В бою же, повторяю, лютая ненависть к фашистам, которую все мы испытывали, нам помогала. В ней, как и в любви к Родине, мы находили неиссякаемый источник духовных сил, лежавших в основе непреклонной воли к победе. Казалось бы, прямо противоположные чувства, но война сплавляла их в единый прочный монолит.