Аристотель - Природа политики

Даже если для одного человека благом является то же самое, что для государства, более важным и более полным представляется все-таки благо государства, достижение его и сохранение. Желанно, разумеется, и благо одного человека, но прекраснее и божественней благо народа и государств.

Итак, настоящее учение как своего рода наука о государстве имеет это, т. е. достижение и сохранение блага государства, своей целью.

(III). Рассуждение будет удовлетворительным, если удастся добиться ясности, сообразной предмету, подлежащему рассмотрению. Ведь не во всех рассуждениях, так же как не во всех изделиях ремесла, следует добиваться точности в одинаковой степени. Между тем в понятиях прекрасного и правосудного, которые, собственно, имеет в виду наука о государстве, заключено столько разного и расплывчатого, что начинает казаться, будто все это возможно только условно, а от природы этого нет. Такая же своего рода расплывчатость заключена в выражении «блага», потому что многим от благ бывает вред. Ведь известно, что одних сгубило богатство, других – мужество. Поэтому при подобных предметах рассуждений и подобных предпосылках желательно приблизительно и в общих чертах указать на истину, а если рассуждают о том, что имеет место лишь в большинстве случаев и при соответствующих предпосылках, то довольно уже и того, чтобы и выводы распространялись лишь на большинство случаев. Конечно, таким же образом нужно воспринимать и каждое наше отдельное высказывание; ведь человеку образованному свойственно добиваться точности для каждого рода предметов в той степени, в какой это допускает природа предмета. Одинаково нелепым кажется как довольствоваться правдоподобными рассуждениями математика, так и требовать от ритора строгих доказательств.

Всякий между тем правильно судит о том, в чем сведущ, и именно для этого он добродетельный судья.

Данный тезис многократно развивался за две с половиной тысячи лет: практически каждый мыслитель уговаривал людей судить именно о том, в чем они сведущи, заниматься тем делом, которое они знают. Классический пример: басня Крылова «Щука и кот» – «Беда, коль пироги начнет печи сапожник, а сапоги тачать пирожник…» Еще один блестящий пример – стихотворение Пушкина «Сапожник»: «Суди, дружок, не свыше сапога!». К сожалению, ни уговоры философов, ни наглядная агитация поэтов и писателей не помогают, кухарки по-прежнему убеждены, что могут управлять государством.

Это значит, что добродетельный в частном и образован применительно к частному, а вообще добродетельный образован всесторонне.

Вот почему юноша – неподходящий слушатель науки о государстве: он ведь неопытен в житейских делах, а из них исходят и с ними связаны наши рассуждения. Кроме того, покорный страстям, он будет слушать впустую, т. е. без пользы, тогда как цель данного учения не познание, а поступки. Неважно, впрочем, годами ли молод человек, или он юноша нравом, ибо этот недостаток бывает не от возраста, а от того, что живут по страсти и по страсти же преследуют всякую цель. Таким людям познание не помогает, так же как невоздержным, но для тех, чьи стремления и поступки согласованы с рассуждением, знать подобные вещи будет в высшей степени полезно.

Будем считать, что о слушателе, о способе доказательства и о самом предмете для введения сказано достаточно.

2 (IV). Поскольку всякое познание и всякий сознательный выбор направлены к тому или иному благу, вернемся опять к рассуждению: к чему, по нашему определению, стремится наука о государстве и что есть высшее из всех благ, осуществляемых в поступках.

Относительно названия сходятся, пожалуй, почти все, причем как большинство, так и люди утонченные называют высшим благом счастье, а под благоденствием и благополучием подразумевают то же, что и под счастливой жизнью. Но в вопросе о том, что есть счастье, возникает расхождение, и большинство дает ему иное определение, нежели мудрецы.

В самом деле, для одних счастье – это нечто наглядное и очевидное, скажем удовольствие, богатство или почет – у разных людей разное; а часто даже для одного человека счастье – то одно, то другое: ведь, заболев, люди видят счастье в здоровье, впав в нужду – в богатстве, а зная за собой невежество, восхищаются теми, кто рассуждает о чем-нибудь великом и превышающем их понимание.

Некоторые думали, что помимо этих многочисленных благ есть и некое другое – благо само по себе, служащее для всех этих благ причиной, благодаря которой они суть блага.

Обсуждать все мнения, вероятно, бесполезно, достаточно обсудить наиболее распространенные или же такие, которые, как кажется, имеют известные основания. Мы не должны упускать из виду, что рассуждения, отправляющиеся от начал и приводящие к началам, различны. Платон тоже правильно задавался этим вопросом и спрашивал, от начал или к началам идет путь рассуждений – как на стадионе, бегут или от атлетов до меты, или наоборот. Начинать, конечно, надо с известного, а оно бывает двух видов: известное нам и известное безотносительно. Так что нам, вероятно, следует все-таки начинать с известного нам. Вот почему, чтобы сделаться достойным слушателем рассуждений о прекрасном и правосудном и вообще о предметах государственной науки, нужно быть уже хорошо воспитанным в нравственном смысле. В самом деле, начало здесь – это то, что дано, и, если это достаточно очевидно, не будет надобности еще и в «почему». Такой, воспитанный, человек или имеет начала, или легко может их приобрести. А тот, кому не дано ни того, ни другого, пусть послушает Гесиода:

Тот – наилучший над всеми, кто всякое дело способен

Сам обсудить и заране предвидеть, что выйдет из дела.

Чести достоин и тот, кто хорошим советам внимает.

Кто же не смыслит и сам ничего и чужого совета

В толк не берет – человек пустой и негодный.

Гесиод (VIII–VII вв. до н. э.) – первый древнегреческий поэт, чье существование абсолютно достоверно, был странствующим певцом, исполнителем классических поэм (рапсодом). По преданию, Гесиод состязался с Гомером на играх, устроенных в память царя Халкиды Амфидаманта, а царь Панед, который был председателем состязания, присудил победу Гесиоду. Следует заметить, что Панед впоследствии вошел в пословицу как воплощение слабоумия, а предпочтение Гесиоду он отдал лишь по той причине, что его повествования были о «земледелии и мире», в то время как Гомер повествовал о «войнах и побоищах».

3 (V). Продолжим рассуждение с того места, где мы отошли в сторону. Видимо, не безосновательно благо и счастье представляют себе, исходя из собственного образа жизни. Соответственно большинство, т. е. люди весьма грубые, разумеют под благом и счастьем удовольствие, и потому для них желанна жизнь, полная наслаждений. Существует ведь три основных образа жизни: во-первых, только что упомянутый, во-вторых, государственный и, в-третьих, созерцательный.