Аристотель - Природа политики

И вот большинство, сознательно избирая скотский образ жизни, полностью обнаруживают свою низменность, однако находят оправдание в том, что страсти многих могущественных людей похожи на страсти Сарданапала.

Сарданапал – мифический персонаж, царь Ассирии. Легенды утверждают, что он требовал удовлетворения любых своих страстей, даже самых низменных. Жрецы говорили, что разум Сарданапала окутан тьмой, и боги тьмы поэтому заставили его тело требовать наслаждений и управлять разумом, а не наоборот.

Считается, что у Сарданапала имеется целых три исторических прообраза, главный из которых Син-шар-ишкун, а также Ашшурбанапал и Шамаш-шум-укин.

Люди достойные и деятельные понимают под благом и счастьем почет, а цель государственного образа жизни почти это и есть. Но и такое кажется слишком поверхностным в сравнении с искомым благом. Действительно, считается, что почет больше зависит от тех, кто его оказывает, нежели от того, кому его оказывают, а в благе мы угадываем нечто внутренне присущее и неотчуждаемое. Кроме того, к почету стремятся, наверное, для того, чтобы удостовериться в собственной добродетели. Поэтому добиваются почета у людей рассудительных и знакомых, и притом почета за добродетель. Ясно, стало быть, что по крайней мере для таких добродетель лучше почета. Вероятно, ее даже скорее можно представить себе целью государственного образа жизни. Но, оказывается, и она не вполне совпадает с этой целью. В самом деле, обладать добродетелью можно, как кажется, и во время сна или всю жизнь бездействуя, а кроме того, обладая ею, можно пережить беды и величайшие несчастья. Но того, кто так живет, пожалуй, не назовешь счастливцем, разве только отстаивая положение своего учения. Но довольно об этом. Об этом ведь достаточно было сказано в сочинениях для широкого круга.

Третий образ жизни – созерцательный. Мы рассмотрим его впоследствии.

Жизнь стяжателя как бы подневольная, и богатство – это, конечно, не искомое благо, ибо оно полезно, т. е. существует ради чего-то другого. Потому-то названные ранее удовольствие и почет скорее можно представить себе целями, ибо они желанны сами по себе. Но, оказывается, и они не цели, хотя в пользу того, что они цели, приведено много доводов. Итак, оставим это.

4 (VI). Лучше все-таки рассмотреть благо как общее понятие и задаться вопросом, в каком смысле о нем говорят, хотя именно такое изыскание вызывает неловкость, потому что идеи ввели близкие нам люди. И все-таки, наверное, лучше – во всяком случае, это наш долг – ради спасения истины отказаться даже от дорогого и близкого, особенно если мы философы. Ведь хотя и то и другое дорого, долг благочестия – истину чтить выше.

Основатели этого учения не создали идей, внутри которых определялось бы первичное и вторичное; именно поэтому не создали они идею чисел. Что же касается блага, то оно определяется в категориях сути, качества и отношения, а между тем само по себе, т. е. сущность, по природе первичнее отношения – последнее походит на отросток, на вторичное свойство сущего, а значит, общая идея для всего этого невозможна.

И вот если «благо» имеет столько же значений, сколько «бытие» (так, в категории сути благо определяется, например, как бог и ум, в категории качества, например, – как добродетель, в категории количества – как мера, в категории отношения – как полезное, в категории времени – как своевременность, в категории пространства – как удобное положение и так далее), то ясно, что «благо» не может быть чем-то всеобъемлюще общим и единым. Ведь тогда оно определялось бы не во всех категориях, а только в одной.

Эту мысль Аристотеля о том, что благо не может быть всеобщим и единым, поддерживали во все времена разнообразные мыслители, философы, писатели и поэты. Игорь Губерман писал:

Навеки в душе моей пятна

остались, как страха посев,

боюсь я всего, что бесплатно

и благостно равно для всех.

При этом можно назвать то, что является благом общим и несомненным. Так, после второй мировой войны обычным тостом за любым застольем было: «Лишь бы не было войны!», – и это представлялось и являлось в действительности общим благом. Однако благо общее для каждого конкретного человека является чем-то вроде Солнца – общедоступное и, одновременно, недостижимое для отдельной личности. И каждый конкретный человек стремится не столько к общему благу, сколько к конкретному для себя лично, к тому, что считает благом исключительно для себя.

Далее, поскольку для всего, что объединяется одной идеей, существует одна наука, то и для всех благ существовала бы тогда какая-то одна наука. В действительности же наук много, даже для благ, подпадающих под одну категорию. Так, например, благо с точки зрения своевременности, если речь идет о войне, определяется военачалием, а если речь идет о болезни – врачеванием; или благо с точки зрения меры для питания определяется врачеванием, а для телесных нагрузок – гимнастикой.

Может возникнуть вопрос: что же все-таки хотят сказать, добавляя «само-по-себе» к отдельному понятию, коль скоро «человек сам по себе» и «человек» – одно и то же понятие, а именно понятие «человек». В самом деле, в той мере, в какой речь идет о человеке, «человек» и «сам по себе человек» не различаются между собой, а если так, то благо само по себе и частное благо тоже не отличаются именно как блага. К тому же благо само по себе не будет благом в большей степени, чем частное благо, даже оттого, что оно вечное, раз уж долговечный белый предмет не белее недолговечного.

(Вероятно, убедительней рассуждение пифагорейцев, которые помещают единое в один ряд с благами (им, очевидно, следовал также Спевсипп).

Спевсипп (409–339 гг. до н. э.) – философ, племянник Платона и руководитель платоновской Академии после смерти дяди. Говорят, что за обучение в Академии он брал плату, в отличие от Платона. Также утверждается, что он смешал учение Платона и пифагорейцев, добавив туда еще и немного Эпикура, который создавал свою философскую теорию в противовес теории Платона.

Но это должно быть предметом особого рассуждения.) Известное сомнение в сказанном возникает потому, что суждения платоников имели в виду не всякое благо: как соответствующие одной идее определяются блага привлекательные и желанные сами по себе; то же, что их создает или охраняет или препятствует тому, что им враждебно, определяется как благо из-за этой отнесенности, т. е. в другом смысле. Ясно, что о «благе» тут говорят в двух смыслах: одни блага – это блага сами по себе, а другие – как средства для первых. А потому, отделив блага сами по себе от вспомогательных, посмотрим, можно ли определять первые как объединенные одной идеей. Какие же блага можно полагать благами самими по себе? Те ли, что преследуются, хотя бы к ним ничего не добавлялось, скажем, рассудительность, зрение, определенное удовольствие и почет? В самом деле, даже если мы преследуем их из-за чего-то другого, все равно их можно относить к благам самим по себе. Или же ничто иное, кроме идеи блага самого по себе, не есть благо само по себе? Но тогда эта идея будет бессмысленна. А если и те названные выше блага относятся к благам самим по себе, тогда во всем этом понятие блага вообще должно будет выявляться как тождественное, подобно тому как понятие белизны тождественно для снега и белил. Между тем понятия почета, рассудительности и удовольствия именно как благ различны и не совпадают друг с другом. Следовательно, «благо» как нечто общее, объединенное одной идеей, не существует.