Ольга Михайлова - Книжник [СИ]

Парфианов с улыбкой слушал. Разглагольствования Насонова всегда успокаивали его и развлекали.

— А Россия?

— О… Тут скорее иное. Это — братец Иванушка и сестрица Алёнушка. Дурковатый братец вечно алчет и готов напиться из любой лужи. Сестрица повзрослей, это мудрость Руси. Иногда ей удаётся удержать дурачка. Копытце-то у лужи свиное. Спасает. Но от каждой лужи не оттянешь. И вот припадает Иванушка к луже марксистской, пьёт из неё — и становится козлом. Налетает Ведьма на Русь, топит Алёнушку на дне озера и бегает по бережку козел и блеет. Или что там козлы-то делают? Потом сваливается невесть откуда — deus ex machina — Иван-царевич али Георгий-Победоносец, убивает ведьму, вытаскивает мудрость народа со дня озера и перестаёт Иванушка быть козлом. Но, боюсь, ненадолго. У сказочек русских часто окончание туманное: на колу висит мочало, и сказочка в любой момент заново начаться может. Припадёт Иванушка к новой луже, напьётся какой-нибудь прадханы с мулапракрити, и снова козлом станет.

— Тем более что новое поколение урбанистическое, козлов отродясь не видывало, — согласно кивнул Книжник, — посмотрит такой Иванушка на новую лужу и увидит очередное копыто козлиное, но ему-то мнится — «печать мудрости». Не хочется к лужам-то припадать… Но я вроде колодец нашёл. И копыта там нет.

— Так чего ж ты?

— На колодце том — ни журавля, ни ведра, ни ворота. Чтоб напиться — надо утопиться.

Перед окончанием сессии Парфианов получил письмо от двоюродного брата, жившего на побережье. Тот приглашал его на пару недель погостить. Ничего неожиданного в этом не было: Парфианов ездил туда ежегодно. И в этот раз после последнего экзамена быстро собрал сумку, известил отца, что едет к Аркадию, и на следующее утро уже вдыхал влажный, пахнущий эвкалиптом, лимоном и обожаемой им магнолией воздух юга.

Первые дни прошли в обычных променадах на побережье, потом он был приглашён на прогулку в горы с компанией брата. Отказался было, но в последнюю минуту передумал. Девиц было немного, все парами, они с братом и приятель Аркадия Алик составляли, как выразился его братец, «клуб одиноких сердец сержанта Пеппера».

Долго ехали на раздолбанном УАЗе по горной гравийке, тенью следующей вдоль течения бурной горной речушки. Остановились на базе, состоявшей из двух полупустых корпусов, без труда разместились, женщины принялись за стряпню, мужики затеяли варить глинтвейн, куда сразу плесканули несколько бутылок водки.

Парфианов, житель равнин, от перепада высот почувствовал сонливость и странную слабость, и неожиданно для самого себя уснул на полосатом матрасе, сваленном в одной из пустых комнат. Аркадий нашёл его за полночь, уже ложась спать, и не стал беспокоить.

… Книжник проснулся в шестом часу утра. Поднялся и ощутил почти волчий аппетит. По счастью, остатки вчерашнего ужина были сложены на столе, и он легко утолил голод. Понимая, что никто не проснётся раньше десяти, решил обследовать течение реки и медленно побрёл вдоль обрывистого берега.

Парфианов и сам не знал, сколько прошёл так, под аккомпанемент шумящей на уступах бирюзовой воды, но ощущал странное молчание внутри: он был впервые за годы учёбы безмысленен, отстранён и безучастен. Но это не тяготило. Напротив, он с искренним и каким-то первобытным любопытством вглядывался в буйство природы, гладил пальцами рыжевато-жёлтые бархатистые пятна лишайника, покрывавшего скальные своды, любовался огромными лопухами и золотисто-коричневыми бабочками, порхавшими повсюду. Остановился в восторге перед крохотным болотцем и несколько минут с улыбкой внимал лягушачьим хорам, потом едва не задохнулся от волнующего аромата, пошёл на запах и ещё глубже вдохнул его, растерев в пальцах лист лимонной мяты.

Череда мыслей впервые сменилась чередой ощущений, Парфианов был расслаблен и благодушен. Долго сидел на речном берегу, потом решил, что пора и возвращаться. Роса ещё не высохла в тени, и его ноги в сандалиях то и дело орошало прохладой. На полпути Парфианов заметил в нескольких метрах от дороги небольшой скальный уступ, а на нём — жёлтый куст мальвы. Бездумно, не зная зачем, по зигзагообразной тропинке неторопливо поднялся вверх.

Здесь, на уступе, лежало поваленное дерево. Веток не было, их, видимо, давно снесло ветрами и ливнями, но ствол остался, кора разбухла и местами отвалилась, обнажив терракотовую, рыжевато-коричневую древесину. Парфианов опустился на него, стал внимательно следить за появившейся вдруг пчелой, летавшей кругами вокруг его головы. Вскоре она, оставив его, начала кружиться над мальвовым кустом и, наконец, осторожно влезла внутрь жёлтого цветка, который под тяжестью её полосатого тельца наклонился к Адриану.

То, что случилось дальше, Парфианов не понял. Цветок мальвы вдруг как-то незаметно исчез, просто растворился в удивительном потоке звуков и ощущений. В его распахнувшуюся душу вдруг хлынул поток света, потом зазвенела в симфоническом раскате музыка сфер. Словно вовлечённый в непроявленный круг бешеного хоровода сильфид и эльфов, пения лягушек и стрекотания кузнечиков, он странно потерял себя. Как во сне смотрел на травы, колышущиеся в унисон несущимся откуда-то звукам ликующего гимна, которые вдруг проступили, ударив в его уши словами: «Всё живое хвалит Господа!». Мир был непереносимо прекрасен. Мыслей не было, было бессловесное — вне ума — понимание: «Это Вечность», слившееся в обретении с Именем Божьим, и их отпечаток лёг на его душу осознанием собственного бессмертия — трепетного, но незыблемого и неутратного. Он был вечен!

Парфианов опомнился, когда всё смолкло. Его руки, судорожно сжатые, ослабели. Пчела медленно вылезла из вдруг проявившегося перед глазами мальвового цветка и, сделав ещё один круг над кустом, улетела. Он проводил её глазами. Безотчётно понял, что это она — Истина — сейчас посетила его. Но это было последним ощущением.

Долго, почти час, ошеломлённый и опустошённый, сидел на том же уступе. Наконец, опомнившись, спустился на тропу. Обернулся. Он мучительно не хотел уходить, ибо ощутил, как с каждым шагом слабеет, блекнет и стирается пережитое. Сел на придорожный камень. Явственно почувствовал, как снова стал собой. Но что это было? Галлюцинация? Но с чего? Он не пьян, не болен, не под наркозом. Ему двадцать четыре года. Он силён как медведь. Тогда что это было?… А ничего и не было, так, сон в летний день.

Неожиданно Книжник затосковал почти до воя, но опомнился.

«Пора идти, что это я? Полно…»

От полноты пережитого не осталось и следа.

Или нет. След всё же остался. Как странная внутренняя царапина, незаживающая и болезненная.

Парфианов обладал здоровой психикой, был далёк от истерик и нервных всплесков, а ещё был, по мнению Насонова, elephanti corio circumtentus — обтянут слоновьей кожей. Может, это было и не совсем так, но Книжник, действительно, не был особенно впечатлительным. Но это впечатление он, не сохранив душой, насмерть впечатал в память.