Ольга Михайлова - Книжник [СИ]

Начался новый, последний университетский год.

Преддипломная возня отнимала много времени, он почти не виделся с соседями по комнате. Насонов всё же взял тему, предложенную деканом, бывшим одновременно заведующим их кафедрой. Эта тема, в русле разработок самого декана, была завуалированным предложением аспирантуры, и Насонов решился. Почти то же было предложено Парфианову, и даже ещё настойчивее.

Он отказался — мягко, но определённо. Книжник устал от книг. Обременять отца ещё несколько лет учёбой в аспирантуре не хотел. Но это было не главным. Хотя пережитое летом окончательно в нём, Парфианов испытывал странную тоску по прочувствованному и неосознанно стремился туда, в живую жизнь, в ощущения и видения. Он хотел вырваться из стен университета. «Не в прахе ли проходит жизнь моя средь этих книжных полок как в неволе? Не прах ли эти сундуки старья, и эта рвань, изъеденная молью?» Однако над дипломом работал одержимо и методично, и Алексей недоумевал: если у того не было намерения оставаться в науке, чего тогда так усердствовать?

Но для Парфианова это просто было способом убить время.

Соляной раствор культуры, густой и вязкий, в котором он варился эти годы, стал невмоготу. Пресыщение приводило к странным эксцессам. Откладывая диплом, Парфианов часами лежал в прострации, слушая пустейшие итальянские песенки или то и дело, без всякой надобности, использовал ненормативную лексику. Нечто подобное происходило и с Насоновым. Его друзья-философы окончили университет и отбыли кто куда, не удостоив его ни прощением, ни прощанием. Прошлогодняя история как-то забылась. Алёшка провёл лето в одиночестве — и обрёл некоторую независимость от чужих мнений. Он читал теперь абсурдистские пьесы Ионеско, и завёл себе постоянную подружку, — по собственной классификации — дурочку классического, экзистенциального типа, хорошенькую, как картинка. Водил её на ипподром, на книжные развалы и праздничные шествия, неизреченно упиваясь изрекаемыми ею глупостями. Красотка искала оглавление в словарях, полагала вентилятор работающим по принципу мельниц от энергии ветра, недоумевала, почему фонари нельзя сделать на солнечных батарейках. Она вскоре залетела, но это не вписывалось в насоновские жизненные планы. Парфианов пару раз сопровождал их в вояжах по городу, но для него журчащая трель глупышки оказалась непереносимой, и он вернулся к итальянским песенкам, которые, как любой латинист, скоро перевёл, заучил и начал мурлыкать.

Неожиданным и нежеланным осложнением стала Гаевская, которая всё ещё не оставляла надежды, что он только играет в равнодушие, и то и дело затевавшая дурацкие провокации, бесившие теперь уже Шелонского. Безразличное безучастие Парфианова неимоверно раздражало её. Когда она доводила Веню до истерики своими попытками расшевелить Адриана, он лениво вставал и молча уходил к Насонову.

И как раз это время произошёл мелкий, но препротивнейший инцидент. Гаевская в отсутствие Адриана зашла в комнату к Алёшке Насонову и спросила, полагает ли он, что Парфианов — талантлив? Насонов, смерив её странным, отстранённо-насмешливым взглядом, поинтересовался, что за удивительная мысль пришла в её очаровательную головку? Талантлив — в чём? В учёбе? В пении? В сексе? Учится он прекрасно, поёт неплохо, но о его эротических талантах он, Насонов, ничего сказать не может — так как ни он сам, ни Парфианов не имеют гомосексуальных склонностей.

Гаевская снизошла до уточнения. «Я говорю о поэзии. Ты ведь тоже филолог, и не можешь не понимать, кто талантлив, а кто нет» С этим Насонов не спорил, но заметил, что никогда не замечал у Парфианова поэтических амбиций. Он и занимается-то, в основном, переводами…» «А это — хорошие стихи?» Она протянула ему листы, с напечатанными стихами. Насонов, стараясь сохранить на лице выражение отрешённого буддийского спокойствия, прочитал:

— Летели два крокодила, один в Африку, другой — зелёный, — пробормотал Алексей. Сохранить на лице отстранённую гармоничность не удалось, губы его скривились, но он продолжал пробегать глазами строчки. Теперь шли стихи о дружбе.

Насонов изумился. Стихи были настолько слабые и никчёмные, что, на его взгляд, просто не заслуживали разговора. Неожиданно ему пришла в голову мысль, что это вирши самой Гаевской, но он, по размышлении, отверг это, проглядев ещё один опус:

Насонов мягко заметил, что автору надо больше работать, овладеть сначала грамматикой, потом заняться метрикой, тоникой, фоникой, строфикой и мелодикой стиха, не мешает и немного расширить и семантическую, то есть смысловую, уточнил он для Гаевской, сторону поэзии.

И тут-то вошёл ничего не подозревающий Книжник с батоном хлеба под мышкой, с колбасой и замороженной куриной тушкой в пакете. Бог весть почему, но Гаевская, глядя холодно и высокомерно, протянула листы со стихами и ему, при этом она бросила взгляд на Насонова, который тот истолковал, как просьбу помолчать. Алексей без слов забрал у Адриана продукты и, отвернувшись к столу, вынул колбасу из пакета и начал аккуратно нарезать её на косые, как лучи заходящего солнца, кусочки.

Книжник не понял столь странный тет-а-тет, но стихи просмотрел и спросил, чьи они? Ему ответили, как услышал Насонов, что это неважно. Что он скажет? Парфианов пожал плечами.

— Ну что тут скажешь? Поэт абсолютно свободен от условностей языка — интуитивные связи между словами он сам улавливает, похоже, копчиком, но беда в том, что все остальные, чьё сознание скованно глупейшими филологическими догмами, неизбежно нарвутся на созданные образованием рифы и откатятся назад, в пучину логического мышления. Непонятной, но мощной ненавистью к силлабо-тонической системе российского стихосложения пропитан почти каждый бриллиант поэтической коллекции творящего, рождающего в борьбе с рудиментами ямбического дактиля непокорных чудовищ вроде «вдруг другу», а в беспощадной схватке четырёхстопного ямба с пятистопным хореем перед потрясённым читателем возникает шедевральный катрен, который можно порекомендовать любителям «расширения сознания»: