Ольга Михайлова - Книжник [СИ]

Его слушатели молча переглянулись.

«Allwissend bin ich nicht, doch viel ist mir bewust…» [1] «я не всеведущ, но лишь искушён…» (слова Мефистофеля из «Фауста» Гёте) (нем.)

С Насоновым расстались сентиментально. Оба испытывали странное ощущение, — подходила к концу первая жизненная эпоха, заканчивалась при всей бытийной размытости, та стабильная определённость, что как-то поддерживала. Адриан взял насоновский адрес, обещал, как устроится, тут же сообщить свой.

Через неделю Парфианов сел в поезд, уносящий его на юг.

Он не богоискатель, а неврастеник. Просто неврастеник.

Парфианов устроился на новом месте достаточно легко, с работой помог Аркадий. Непритязательный и равнодушный к внешнему комфорту, Адриан легко нашёл бы и приемлемое жилье, но брат и тут предложил въехать в небольшую принадлежащую его покойной бабуле квартирку.

Несколько раз за лето Адриан ездил в горы — в то самое ущелье. Через заросли жгучей крапивы и колючего чертополоха осторожно и неторопливо снова брёл вверх по ручью, черпал ладонью прозрачную воду, приникал губами. И вода — вкусом мяты и мёда — напоминала о той Истине, что приоткрылась ему когда-то в сиреневый утренний час на горном склоне у речного берега. Но — только напоминала.

Ничего не повторялось, а университет, с которым Парфианов расстался столь легко и пренебрежительно, стал вспоминаться элегично и с тоской. Впрочем, тосковал он, скорее, по Насонову, не обретя равного собеседника среди новых знакомых в агентстве, куда устроился.

Аркадий с некоторым удивлением наблюдал за братом. Тот был методичен и продуктивен в работе, собран и обязателен, но ни разу не сделал ни единой попытки попасться на глаза начальству или хоть как-то проявить себя. Если у него возникала продуктивная идея, он делился с Аркадием, но ничего не пытался внедрить сам. Но того страннее было другое. Адриан, который был намного красивее Аркадия, не проявлял ни малейшего интереса к девицам в конторе, где было три-четыре незамужних особы. Аркадий забеспокоился. Этого ещё не хватало…

Как бы случайно Аркадий навёл разговор на Фредди Меркури, заметив, сколько все-таки талантливых людей среди геев — Чайковский, Меркури, Нуриев…

— Список можно продолжить, — отрешённо заметил Адриан, — там Рембо, Верлен, Уайльд. Но это только в математике, если А равно Б, то и Б будет равно А. То, что Чайковский был гомосексуалистом, отнюдь не означает, что каждый встреченный тобой пидар непременно будет Чайковским.

Аркадий чуть успокоился, продолжал наблюдения и вскоре сделал первые выводы. В общем, предполагаемая голубизна братца, по счастью, не подтвердилась: Парфианов не проявлял никакого интереса ни к городскому гей-клубу, ни к поползновениям гомика Вадика из их конторы. Как показалось Аркадию, едва ли и понял, чего тот всё вертится рядом.

На самом деле Адриан всё понял, но не сумел даже разозлиться.

Гораздо больше неприятностей доставляли Книжнику женские ухищрения. Свободные девицы — Светлана, Марина, Анжела и Татьяна сначала просто едва не передрались между собой за право начать атаку на красавца. Адриан понял теперь, какой восхитительной защитой было ему университетское реноме. Увы, теперь, если он не хотел затевать новых демаршей, а Парфианов воистину этого не хотел, он рисковал оказаться либо жертвой роковой брюнетки Светланы, постоянно жаловавшейся на одиночество, мучавшее её после неудачного опыта семейной жизни и развода, либо — попасть в нежные лапы рыжей Мариночки Челаевой, мучительно напоминавшей ему Крапивину, либо — быть разорванным на части девицами Анжелой и Танюшей, которые пытались даже, правда, поодиночке, заручиться в своих матримониальных планах поддержкой Аркадия. По счастью, тот ни одну из них не хотел видеть своей родней и предпочёл продать обеих братцу. Тот тяжело вздохнул. Все четыре бабёнки не нравились до удручающей меланхолии.

Незаметно пришла осень, и она странно усугубила его тоску. «Когда долго вглядываешься в пропасть, пропасть начинает вглядываться в тебя…» Он уже видел её глаза.

Прояснившийся воздух наполнялся какой-то изначальной печалью, и хмель, увивший ограду около его дома, начал приметно чахнуть, и ночами Парфианов не мог уснуть. Начало своего нового бытия он постигал явственно, как губы чувствовали ледяную прохладу воды, как ладонь ощущала шероховатость древесного ствола. Но и в этом новом бытии снова отсутствовала музыка сфер, услышанная им когда-то.

Вечерами Парфианов возвращался к себе. Он теперь почти ничего не читал, ибо книги опротивели, его призраки и фантомы тоже исчезли, и он стал своим единственным собеседником. Заметил, что разговаривает вслух — сам с собой. Книжник часами лежал на диване, рассуждал о вещах отвлечённых и его лишённая интонации речь соответствовала темноте, и свет не был нужен вовсе, ибо куда и на что смотреть? Узор паутин всегда один и тот же. Иногда он пытался сочинять, но бросал. У просохших лиловых чернил его неоконченных строк был золотистый, почти парчовый отблеск. «…Ночь хочет, чтобы ты забыл себя, любое слово, каждую слезу, всё, чем могло бы обернуться бденье, немыслимую точку геометров, прямую, плоскость, пирамиду, куб, цилиндр и сферу, океан и волны, подушку под щекой, тонкость свежих простынь…»

Порой вечерами Парфианов уходил в фантастические миры, своеобразные романы, которые сочинял, и в которые затем погружался. Порой это были истории о какой-то запредельной любви — это было, когда его отягощала плоть, порой — просто романтические истории о былых веках. Он воображал себя то Вальмоном, то Петронием, то Дракулой, то Гамлетом. Это позволяло как-то забыться, уйти от ощущения странной пустоты, которая, клубясь, казалось, наползала из углов.

В один из таких пустых вечеров во дворе дома, где он поселился, Адриан познакомился со стариком со странной фамилией Лилиенталь. Он отметил её ещё в списке жильцов, а теперь узнал и Михаила Ароновича. Ему понравились глаза старика, глубокие и затаённо-печальные, казавшиеся из-за плюсовых линз огромными, таящими какую-то запредельную грусть Екклесиаста. Тот поинтересовался, не еврей ли Парфианов?

— Нет, простите, что разочаровываю, мы из греков, — ответил Адриан.

Старик засмеялся. «А с чего вы взяли, юноша, что разочаровали меня? Чтобы разочаровать, вам надо вначале очаровать меня…» Теперь рассмеялся Парфианов. Непередаваемый грассирующий прононс старого еврея был забавен сам по себе, а теперь что-то подсказало Адриану, что «с умным человеком и поговорить будет любопытно…»

Парфианов не ошибся, и с тех пор частенько, заметив старика во дворе, выходил вниз поболтать.