Ольга Михайлова - Книжник [СИ]

Так минула осень и прошла зима — первая после университета. Ещё немного, подумал он, вдыхая полной грудью зимний сумрак, и запахнет талым снегом, взбесятся кошки, женщины станут прекрасны и морги переполнятся умершими от любви. Бульвары заполнят праздношатающиеся, под сурдинку завертятся мелодии прошлой весны. В такое время, сказал Парфианов старику, инфернальным не кажется ни хвост под мини-юбкой, ни копыто в ботинке, и если поймёшь, что вон та ведьма не прочь с тобой переспать — во избежание порчи нужно соглашаться — это будет неплохая ночь. Но умудрённый жизнью старец с лысиной вполголовы назвал его мысли «гевэл», сиречь — суета. Парфианов не знал, что ответить. Должно быть, старческая метафизика. Но кто знает, а что, если всё и воистину так?

Последнее зимнее новолунье прошло — и тогда Парфианов встретил в агентстве Гелю, пришедшую туда на практику. Он увидел её ещё издали и сразу это почувствовал — сердце забилось рывками. Он знал, что это может означать, но сам пошёл навстречу только ещё маячившей вдали зависимости, той несвободе, что сулила эта встреча. Всё было лучше той пустоты, в которой он обретался. Её черты были несколько странны, никто не назвал бы её дурнушкой, но они были далеки от привычного идеала.

Впрочем, у Парфианова были свои представления об идеальном.

Вскоре, узнав её ближе, был удивлён ещё больше. В ней был некий неотмирный максимализм — но не юности, а не очень счастливого детства, обострённое восприятие лжи, которой она не терпела, и столь же странная самоотверженность, свойственная выходцам из многодетных семей. Парфианов угадал в неё и честность, и чистоту, понравилась и честность натуры. Она почти ничего о себе не рассказывала, а он, догадываясь, что в её семье, видимо, далеко не всё благополучно, не расспрашивал.

Никогда ещё он не добивался женщины. Но теперь шёл к цели, словно танк. Сам он не понимал силы собственного обаяния, но старался — не понравиться, нет, но именно — очаровать, добиться и покорить её себе. Он читал латинские стихи и пел ей итальянские песенки, цитировал на память отрывки из любимого им «Фауста», смешно изображая Мефистофеля, рассказывал о любимом им Готье, декламировал Гейне, был остроумен и обаятелен.

Она изумлялась его эрудиции, смеясь, говорила, что он и вправду Книжник, весь от книги, ничего от жизни. Парфианов не спорил. Он хотел её. Однако, задав самому себе вопрос, что нужно ему самому — для себя, понял, что хочет не просто преодолеть пустоту в себе, но и быть честным по отношению к этой девчонке. Поймал себя на том, что, обычно весьма красноречивый, не может, стыдится выразить это словами. Косноязычно и путано он всё же сказал, что, если она доверится ему, он не предаст никогда и, может быть, именно это косноязычие, столь контрастировавшее с его обычной гладкостью речи, подкупило её, заставило поверить.

В тот день они поехали в горы, в то самое ущелье, которое так любил Адриан. Тихо брели по берегу, мимо стогов и оград, увитых хмелем, потом минуя бархатистые родимые пятна мхов, покрывших горные отроги. Парфианов не решился рассказать ей о том, что когда-то испытал здесь, но словно спрашивал у своей исчезнувшей Истины — истинно ли то, что он чувствует? Но ущелье молчало.

По возвращении она осталась у него. Через несколько дней он перетащил к себе её чемодан и сумку, и она постепенно обосновалась в его доме, придав уют его холостяцкому бытию. Они подошли друг другу, оба не любили суеты, он, понимая, что его любят, был спокоен и размягчён. Парфианов впервые был с женщиной собой, воспоминания об общежитских мерзостях отступили и растаяли, ему казалось теперь, что все университетские годы были фантомом.

Никогда у него не было такого счастливого лета.

Рухнуло всё в одночасье. Она вернулась с августовской встречи выпускников своей школы. Была странно бледна. Он собирался к Аркадию, спросил, не пойдёт ли она с ним? Она покачала головой. Когда Парфианов вернулся, ни её, ни вещей не было. Не было ни письма, ни записки. На столе только лежала извлечённая из её фотоальбома фотография. Выпускники 10 «В» класса. Полудетские лица смотрели из восьмилетней давности с надеждами и задором. Он нашёл и её лицо — в первом ряду. Ничего не понял. Что это значит? Почему она забрала вещи? Куда ушла? Почему?

На следующий день, наутро, ринулся в агентство. Её там не было. Полдня бесцельно промотался по городу. Где она? Что случилось? Голова была в тумане. Он пришёл, наконец, к себе, подумав, что она может позвонить. Но на автоответчике ничего не было. Сердце билось гулко и отчётливо. Парфианов снова взял со стола фотографию. Почему, если она забрала свои вещи, но оставила её? Он, тяжело дыша, вяло водил глазами по незнакомым ему лицам. Вздрогнул. Напрягся. Чёрт возьми!

В нижнем ряду, третий от края, на него взирал бледный отрок со светло-карими глазами, тонким носом и полными губами. Надо лбом нависала шапка курчавых волос. Парфианов и не узнал бы его, но подпись, не давая обмануться, свидетельствовала, что это Вениамин Шелонский.

Парфианов помертвел, мысленно представив себе, что мог бы наговорить Веня Ангелине, если разговор зашёл бы о нём. Он мог приехать, ибо сам был родом отсюда. Могли ли они о нём заговорить? Ангелина знала, где он учился, и могла сказать Шелонскому, что встречается с филологом из того же университета, мехмат которого закончил Шелонский. Назвать фамилию. Для Вени этого бы хватило. В их классе было двадцать два человека. На встречу могла прийти половина, а то и того меньше… О чём и говорить, как не о том, кто где и с кем?

Книжник перестал на несколько мгновений думать, а когда вынырнул из пелены молчания, ощутил такую пустоту в душе, что со всего размаха яростно швырнул в стену чайник, попавшийся ему под руку. Страшное бессилие сковало тисками. Даже если он найдёт её, что скажет? Есть вещи настолько необъяснимые, что теряешься — не от того, что нельзя объяснить, но от того, что нельзя объяснить. Да и кто будет выслушивать его объяснения?

На миг ему захотелось из-под земли достать Шелонского и убить. Раздавить гадину и всё. Парфианов с трудом дышал, вышел на улицу. В темноте вцепился горячими пальцами в холодный металл кованой ограды. Тихо застонал. Он всё равно найдёт его и убьёт. Просто придушит.

Но эти мысли были пустыми. Парфианов знал, что вернувшаяся пустота затянет его. Он не умел жить местью, ещё в детстве недоумевая упорству и ненависти Монте-Кристо. Он не хотел мстить, не умел ненавидеть, он хотел умереть. Подошёл к почтовому ящику и тут заметил, что в нём что-то белеет. Почему-то на миг понадеялся, что Геля всё же написала на прощание. Кинулся к ящику.

Но письмо было от Алёшки. Зажав в руках конверт, Книжник поднялся к себе. Поднял с пола искорёженный чайник. Как назло, страшно захотелось пить.