Ольга Михайлова - Книжник [СИ]

Другого способа сохранить целомудрие у них нет.

Монах с улыбкой внимал его шуткам, но было заметно, что всё происходящее его вовсе не радует. Ну, хорошо, сегодня он здесь переночует, завтра ещё где-нибудь перекантуется. Ну, а потом? На хорах спать?

Ну, ладно, уныние — грех смертный.

Адриан и сам не заметил, как сошёлся с Илларионом. Их общение перетекло в дружбу как-то исподволь, незаметно, и сегодня, глядя на монаха, Парфианов неожиданно ощутил эту отрешённую, но, в то же время, неразрывную близость.

…От ненормальной особы всё же удалось отделаться. За эти годы, когда зарплата Адриана почти пятикратно перекрывала все его мелкие нужды, он купил маленький домик в одном из приморских поселков, которые в это время продавались почти за бесценок, и вполне приличный внедорожник, взять который посоветовал дядя. Сейчас Парфианов отвёз друга на свой «шале», как он насмешливо именовал дачу. Илларион восхитился. В домике были свет, ванна и душ, баллонный газ и даже колонка для подогрева воды, комнаты небольшие, но уютные, окна снабжены крепкими ставнями, а дверь — стальным запором. Он остался здесь на неделю писать диплом — в этом году заканчивал Академию в Киеве.

…В вечернем сумраке почти неразличим был тихий напев цикады. Зато в прибрежных зарослях, не умолкая, звенел лягушачий хор. В бронзовой листве осенних яблонь алел плод цвета умирающего солнца. В оконный переплёт стучала рано пожелтевшая ветвь ореха. Адриан видел тень Иллариона около ворот. Тот то ли считал звезды, то ли шептал молитвы. Багряное от мякоти виноградных гроздьев вино наполняло стаканы. Счастье было столь ощутимо и полно, что, когда темнело, и в небе проступала медово-жёлтая луна, она казалась уже чем-то излишним, какой-то сугубой полнотой, счастьем избыточным, и лунный луч был свечою их ночной трапезе, а хлебопреломление — причастием Господу.

Жизнь его стала чистым счастьем и абсолютным покоем.

Покой и счастье суть гармония духа, а дух обретает гармонию, только отрешившись от суетных желаний — денег, удовольствий, славы. Если бы Книжника спросили, что он хочет, развёл бы руками. В пределе земном он обрёл всё, нужное для него, и ничего не хотел. Чем ближе приближаешься к Истине, тем больше удаляешься от жизни.

Дружелюбные и спокойные, Книжник и монах наслаждались неспешными беседами. Монах просил его читать ему латинские стихи, иногда спрашивал о некоторых книгах, названия которых слышал, но не читал, и Адриан рассказывал о них. Илларион был весьма начитан в духовной литературе, но светскую, особенно романо-германскую, знал слабо. Адриан заметил, что мышление Иллариона предметное и конкретное, куда менее расплывчатое, нежели у него. Однажды задал ему вопрос, кем бы он был, выбери светский путь?

— Ну, только не филологом, — рассмеялся Илларион. — Скорее физиком-математиком. Ты же без калькулятора два и два не сложишь.

Это было не то, чтобы правдой, но за годы Адриан и впрямь утратил математические навыки, Илларион же без труда складывал и перемножал в голове двухзначные цифры. Но филологические этюды Адриана слушал с удовольствием, порой посмеивался, порой вставлял весьма меткие замечания.

Но однажды Илларион изумил Парфианова.

Тот поведал монаху содержание одной из французских новелл, о мальчишке, неожиданно осиротевшем и оказавшемся в приюте. Голод и издевательства старших детей превратили его жизнь в ад, но через полгода его разыскал и забрал брат отца, с опозданием узнавший о судьбе близких и племянника. Дядя малыша был католическим священником, и в его доме прошли спокойные и сытые годы взросления мальчугана. Когда юноше исполнилось семнадцать, дядя спросил его, не хочет ли он посвятить себя Богу? Тот, поразмыслив, согласился. Закончил семинарию, попал на приход. Служил, крестил, венчал, отпевал. Через десять лет потерял дядю: старик умер и был с миром упокоен племянником. Шли годы. Чёрные волосы юноши поседели. Он добросовестно служил своей пастве, исполнял все свои обязанности.

Ничто не предвещало беды. Но однажды, из далёкого селения в горах пришла старуха со своим слепым сыном, и попросила его, далеко известного своей святостью, возложить руки на её дитя и попросить Господа, чтобы он прозрел. Ведь она стара, ей нужен помощник, а какая помощь от слепого? Если же она умрёт — что с ним будет? Священник испугался и стал отказываться. «Разве он Бог?» Но дело было сразу после службы, его прихожане стали просить его помолиться. Деваться было некуда, он возложил руки на голову слепца и попросил Господа дать несчастному зрение. Молился истово. Ему было жаль старуху. Слепой открыл глаза и прозрел.

…А священник на следующий день исчез. Ушёл неведомо куда. На вешалке в ризнице осталась только его сутана.

Илларион выслушал спокойно и неожиданно огорошил Адриана вопросом:

— А почему? Куда он ушёл? Зачем?

Если бы Адриану не довелось уже знать этого человека несколько лет, он сделал бы достаточно жёсткий вывод, что перед ним глупец. Но Илларион ни разу не сказал ничего глупого и был ничуть не глупей самого Книжника.

Адриан мягко объяснил, что юноша, изведавший в детстве голод и побои и нашедший в доме дяди покой и сытость, просто выбрал путь… покоя и сытости. Почти полвека он служил Богу, но не видел никакого Бога и не знал Его. Когда же чудо вразумило его, он постиг, что, думая только о хлебе насущном, просмотрел Истину, которая полвека была рядом. Это сотрясло его. Он отказался от крова и пищи, которые давал ему сан — и ушёл. Искать Истину. Точнее, вымаливать у Неё прощение.

Илларион расхохотался. Он понял и объяснил причины своей тупости:

— А я на себя это всё прикинул. Я служу, я крещу, я венчаю. Аще по молитве моей Всевышнему кто прозреет, это, конечно, не повод для гордыни — ибо Господь через меня творит сие, но чтобы от сана уйти — чего ради-то? Если через меня, недостойного, чудо Божье творится, так, стало быть, не какой-нибудь я гроб повапленный, а вполне приличный сосуд Господень, без сугубых трещин. Это повод вознести хвалу Иисусу да винца тяпнуть.

Оба долго смеялись.

Забавно, что когда Книжник рассказал эту новеллу ещё прошлым летом Насонову — тот понял её моментально. Но через несколько дней, встретившись и разговорившись в храме с отцом Виталием, Парфианов рассказал о католике и ему, — и снова натолкнулся на ту же стену непонимания. «А зачем он ушёл?»

Однако с молодым семинаристом, случайно появившимся на церковном дворе по приезде епископа, разговор получился иным. Глаза будущего священника выдавали понимание. «Значить, ни во что не верил?», — обронил он, кивая. Книжник вдруг помертвел. Как же это? Илларион с его истовой и твёрдой верой ничего не понял. Насонов понял сразу. Отец Виталий недоумевал, как и Илларион. Этот — понял все и сразу…