Ольга Михайлова - Книжник [СИ]

Старик Лилиенталь за минувшие годы успел устать от телевизора и всё чаще просиживал — особенно погожими днями — на лавочке перед домом, жмурясь, разглядывая изгибы древесных стволов, скрытые яркой летней зеленью, наблюдая, как играют в песочнице детишки, что-то мурлыкая себе под нос. Он завёл себе полосатого кота, которому дал звучное имя Кантор, и порой их мурлыканье сливалось.

…В то субботнее утро Парфианов застал старика на привычном месте, но не в обычном, слегка заношенном костюме, а в новом, чёрном и — в безрадостном галстуке, с которыми контрастировала новая светлая рубашка, сохранявшая на груди следы заломов упаковки. Старик явно собирался куда-то, но не на торжество, ибо поприветствовал «своего юного друга», как неизменно называл Адриана, несмотря на все объяснения последнего, что ему давно звенит сороковник, грустно и скорбно. У Адриана в этот день были намерения прогуляться с Илларионом до книжного, помочь дяде в гараже и провести остаток дня на диване с книгой и пирожками, испечёнными сестрой монаха. Парфианов спросил старика, не купить ли чего, есть ли молоко, хлеб? Михаил Аронович так же невесело сообщил ему, что сегодня обедать и ужинать ему придётся в гостях. Сейчас за ним заедут.

— Надеюсь, банкет, Михаил Аронович?

— Увы, юноша, похороны. Самое печальное, ваш ровесник. Так страшно, когда умирают молодые. Я и ехать-то не хотел, расстраиваюсь, но отказать не могу. С матерью несчастного Вениамина я работал когда-то. Все наши соберутся. Не пойти нельзя.

Адриан посочувствовал старику. Похороны он ещё со дня гибели брата не выносил. Особенно ненавидел похоронные оркестры. Какой дурак это выдумал? И так душу саднит, так ещё эти трубы да скрипки.

Лилиенталь между тем апатично продолжил:

— Такая нелепая смерть. Он, отец сказал, всё жаловался на почки. Лечился в какой-то частной клинике, валютной, в Москве. И на тебе. Оказалось, что у него аппендицит был какой-то ретроградный. Воспалялся — и на кишечник спайки давал, — старик любил поговорить о болячках — и своих, и чужих. — А те всё от почек его лечили. А оно суть да дело — непроходимость кишечника, а там глядишь, пока кинулись — рак. В такие-то годы! Сам Шелонский-то ещё держится, а вот жена его рыдает, говорят, не переставая.

Парфианов, в ожидании машины выслушивавший старика просто из вежливости, неожиданно напрягся, сопоставив услышанное. «С матерью несчастного Вениамина…» «Сам Шелонский ещё держится…» Вениамин Шелонский? Как это?

— У меня знакомый такой был, учились вместе. Не он ли? Он местный?

— Да, его отец, Борис Михайлович, сейчас на пенсии, а раньше большой был человек, директор торгсина.

Парфианов потрясённо умолк, опустившись на скамью рядом с Лилиенталем. Сходилось слишком многое. Имя не истасканное, шансов, что он чего-то не понял или ошибся, не было. Старик, заметив, что Парфианов огорошен, предложил поехать с ним — это в центре, неподалёку. Парфианов не знал, удобно ли, не понимал, надо ли ехать, а, если да — зачем? Понять и окончательно убедиться, что человек, которого у него были все основания ненавидеть — мёртв? Книжник ощутил странную пустоту внутри. Нет. Ему было абсолютно всё равно, где пребывал Веня и пребывал ли вообще. Но почти бегом кинулся к гаражам, и минуту спустя вывел во двор свой Хантер. Обременять старика не хотел, к тому же, Бог весть, будет ли место в машине?

Книжник почему-то твёрдо знал теперь, что ехать нужно.

…В старом дворе элитного дома, сейчас, рядом с новостройками «новых русских» выглядящего несколько пришибленно и старомодно, уже стоял гроб, окружённый толпой родственников. Парфианов, оставив машину на стоянке, тихо прошёл следом за Лилиенталем и пожилым мужчиной в очках, который привёз его, в глубину двора. Его душу вдруг обдало жаром. Бог весть, почему, но вдруг подумал, что на похороны, если это и впрямь Веня, могут приехать и Гаевская, и Ванда, и Жюли, и Геля. Однако, осторожно оглядевшись, не увидел ни одного знакомого лица. Полно, да тот ли Шелонский?

Толпа закрывала от него покойника, а подойти и раздвинуть людей Парфианов не решался. Он заметил, что старик Лилиенталь что-то тихо говорит худой невысокой женщине с рыжеватыми волосами, на солнце отдающими медью. Она кивала и вытирала платком красные заплаканные глаза. В эту минуту пожилой мужчина с рукавом, перевязанным полотенцем, вынес из подъезда гробовую крышку. Толпа несколько отодвинулась, вынесли ещё две лавки, и тут Адриан, наконец, увидел покойника. Он чуть отпрянул.

Какой там Веня?! Лежащий в гробу был испитым человечком лет шестидесяти с землисто-коричневым лицом. Следы ужасной болезни проступали и в истончённых руках, и тощей шее, и в абрисе скелетообразной фигуры под покрывалом. Однофамилец…

Парфианов ошибся. Это был не он. Осторожно обернулся, решив незаметно уйти и, сделав несколько шагов к воротам, снова заметил Лилиенталя. Тот увидел его и тихо приблизился.

— Боже мой, бедная Ирина, ведь единственный сын… просто кошмар, — со своей обычной грассировкой произнёс он, и Парфианов поймал себя на смутном воспоминании. «Что такое кошмар, ваше поколение даже не подозревает…» Коган. Университет. Стук тросточки по ступеням. Как далеко всё.

Неожиданно Парфианов задумался.

— Эта та, заплаканная рыженькая женщина? — он не заметил, чтобы Михаил Аронович подходил к кому-то ещё.

— Да, его мать Ирина Борисовна. Мы работали вместе на одном заводе, в КБ.

Парфианов снова остановился. Как же это? Женщине на вид было лет шестьдесят. Он снова резко обернулся на гроб. Теперь он смотрел на покойника с другой стороны. Не доверяя глазам, сделал ещё несколько осторожных шагов к гробу. Боже мой. Это все-таки Веня. Парфианов приметил и родинку на скуле около глаза, и форму ушей — странно маленьких, плотно прижатых к голове. Тонкий нос, губы, бесцветные и мертвенные, но полные по бледным очертаниям. Это надо же…Господи. Это был Веня.

Адриан глубоко вдохнул, опустил глаза и снова осторожно отошёл от гроба к Лилиенталю. Сказал, что, пожалуй, пойдёт. Выслушал просьбу старика загнать домой Кантора и покормить его. Кивнул, ловя себя на желании как можно скорее оказаться дома. И, ещё не миновав ворот, почему-то ощутил, как и по окончании университета, что со смертью Вениамина, которого он и не видел-то лет пятнадцать, кончилась ещё одна эпоха его жизни.

Из дома, глядя, как лакомится полосатый Кантор пакетиком «Вискаса», позвонил Насонову. Сообщил новость. Алёшка выслушал недоверчиво, отзываясь на его слова скорее мычанием, чем словами. Они ещё не достигли тех лет, когда смерть ровесников естественна и понятна. С этим же человеком в жизни было Парфианова связано слишком много, чтобы обойти его смерть полным молчанием. Насонов, понимая это, наконец высказался: