Ольга Михайлова - Книжник [СИ]

— Вот те и Божьи мельницы.

Ничего определённого в этом высказывании не было.

Впрочем, Парфианов ничего определённого и не ожидал.

Однако, то, во что не хотел верить Адриан когда-то, слыша пророчества Иллариона, теперь сбывалось над ним. Парфианов перестал — причём, как казалось ему, без всякого повода и его вины, ощущать в своих венах ток Вечности. Благодать ушла от него. Нет, Истина не исчезла совсем. Она прочно жила в нём, определяла его мышление, суждения, мнения и поступки, но то ликование, что озаряло его жизнь, померкло, отошло, исчезло.

Книжник ничего не понимал. За что? Это было непереносимо. Приговорённые к смерти в час предрассветный, плачущие по мертвецам у ям погоста, вопиющие в скорби дней о бездетности казались ему теперь счастливей его, словно облечённого погребальным саваном, скорбящего о негаданном, потаённом отшествии Господа. Почему, почему Он оставил его? За что?

Переживание потери благодати было мучительно. Книжник пытался молиться — и не было сил, в него медленно вливалось что-то новое, холодное, как ртуть, леденящее и убивающее. В нём — и он с ужасом заметил это — вновь пробудились и с новой силой зазвучали все, казалось, давно изжившие себя низменные влечения. Он с горестным изумлением понял, что личность его, полное семилетие растворяясь в Боге, не исчезла и не преображена полностью. Бездна, чёртова пропасть, снова подняла свои бездонные глаза и изредка встречалась глазами с ним. А он совсем отвык от её глаз и пугался.

Между тем, вера так утончила сознание, что он, безжалостно судя себя, полагал, что пал глубже, чем прежде. Минутами поддавался искушению считать всё, что с ним случилось, иллюзией и фантазией, временами становился ожесточённым и саркастичным, — но стать прежним уже не мог, чудо пережитого оставалось в нём.

Его терзала и не давала покоя божественная тоска. В подземельях его души клубился сумеречный мрак погоста, слышались погребальные стоны. Дух Господень отошёл, и как кровь из венного пореза — из него уходила жизнь. «Господи, не отринь меня! Сжалься! Благодать твоя — пульса биение. Ты — Свет во тьме моей, исповедание в молчании, радость — в скорби, покой — во смятении. Если я оскорбил Тебя — прости меня, сжалься, вернись…»

Илларион, как мог, успокаивал его. Подобные состояния преодолеваются только ясным пониманием того, что происходит. Это — испытание, его нужно тоже смиренно нести. Это промыслительно, это просто время, в течение которого личность должна безмолвно и кротко давать Духу работать с собой, терпеливо перенося неизбежные страдания. Книжник слушал, кивал головой, но не обретал покоя. Был на грани нервного истощения, его мучили бессонница и подавленность. Недостижимость утраченного угнетала.

Безблагодатный и пустой год усугубился страшным известием о смертельной болезни матери. Он полгода метался между городами, пока всё не закончилось. Но похорон почти не запомнил, — точнее, в памяти отложились только странные лица людей морга и кладбища.

В это же время с ним произошёл и странный казус. Адриан знал, что божественное и дьявольское всегда рядом, но дьяволу внимания никогда не уделял. Нечистый существовал где-то на периферии его сознания и никогда, кроме того, единственного раза после первой исповеди, не персонифицировался. После крещения Книжник почти забыл о своём единственном видении, но теперь снова начал ощущать его присутствие возле себя.

Все семь лет ему не снились сны, точнее, если и снились, то пробуждение напрочь стирало их. Мир его был чёток, конкретен и ясен. Теперь раскованное, порвавшее удила воображение, которого он семь долгих лет был, казалось, лишён вообще, вдруг проступило и заплясало свой разнузданный, безудержный, кошмарный танец.

Книжник перепугался. Что с ним? Его сотрясало. Внешне не происходило ничего особенного, но через его мозг вдруг заструились непонятные вихри, странные сюжеты невиданных повестей, старых позабытых легенд, странные люди и неизвестные лица вторгались в него, как к себе домой.

Книжник стал ловить себя на нелепом и бредовом ощущении. В нём снова роились прежние фантомы студенческих времён, он стал замечать, что сведённые воедино Бог весть из каких читанных им опусов, они враждуют между собой и дебатируют о Вечном, доказывают недоказуемое, творят чёрные мерзости, синтезируют философский камень, создают Голема, упиваются развратом и продают душу дьяволу…

Где-то за задворках памяти горели костры инквизиции, красавец-прелат в алых ризах швырял в пламя какие-то рукописи, спорил с одетым в короткий плащ человеком о церковных канонах, на Козьих лугах бесновались голые старухи, кто-то козлоногий играл на свирели, кто-то воровато подсыпал в вино белый кристаллический порошок…

Потом сцены менялись, и появлялись лощёные джентльмены в отменно сшитых фраках, со странными набалдашниками на тростях, юные розовощёкие леди в изысканных платьях, породистые лошади и старинные экипажи. За ними проступали странные лица омерзительной нечисти — оборотни, вампиры, вервольфы, суккубы, прикидывавшиеся добропорядочными гражданами, говорящими на чистейшем французском. Потом всё смешивалось в странный хоровод сильфид и эльфов, и кружилось в опустевшей душе, из которой ушла Истина.

Книжник сходил с ума.

…Он понял, что начал писать, лишь после того, как на рабочем столе компьютера появились и оформились первые главы его нелепого романа. Впрочем, после нескольких первых глав он утратил понимание реальности. Текст шёл через него — но кем был надиктован? Писал, тем не менее, вовсе не он — это Книжник понимал.

Он просто не мог такого написать!

Первый роман был написан за сорок дней, Адриан запомнил изначальную дату — пятнадцатое февраля, Сретение. Только раз он остановился. Странные, невесть откуда вылезшие герои, вампиры, оборотни, волкодлаки, суккубы и инкубы, мечущиеся по страницам, как сумасшедшие, вдруг, основательно запутав действие, замерли. До этого он, поражённый и околдованный, только следил за их безумствами и не уставал удивляться маленьким книжным чудесам, то и дело происходящим с ним. Ему неожиданно открывались нужные файлы, в случайном письма приятеля находилась необходимая информация, шестисотстраничный фолиант распахивался именно на том месте, которое он искал.