Ольга Михайлова - Книжник [СИ]

Его мысли о ненужности постепенно ушли. Кризис духа был преодолён. «Боже, молился он, ты привёл меня в литературы, ты и помоги мне выжить в ней».

Он снова начал писать. Если раньше он боялся, что источник вдохновения иссякнет, и он превратится в мумию, то теперь этот страх прошёл. К нему пришло умение писать спокойно и ровно, идеи же рождались от любого соприкосновения с миром. Он отметил, что смотрит вслед сгорбленной старухе или следит за приключениями кота, пытающегося поймать воробья возле лужи, только затем, чтобы вбить в память образ, который мог пригодиться для романа. Луч солнца, пронизывающий липовые соцветия на летнем ветру, просвечивающий листья до бледно-салатной желтизны, был для него только образом. «Запомни это», говорил он себе. И запоминал, что форма липовых листьев — округлая с заострённым навершьем, а вот лист вяза — шершав, точнее, шероховат, как наждачная бумага, и жёсток на ощупь.

В это же время Книжник подобрал на улице котёнка, чёрного, с зелёными, как трава, глазами, а вскоре ему под пару взял ещё одного, назвав их Домиником и Бенедиктом. Коты не очень-то ладили друг с другом, временами, свиваясь клубком, дрались на коврах, их обоих гонял на лестницах в подъезде полосатый лилиенталиевский кот Кантор. Но в самом Книжнике оба кота неизменно признавали Господина и Хозяина. Когда он писал, Доминик с Бенедиктом сидели по обе стороны от него — на диване и на полке камина — и урчали, колдовски поблёскивая зелёными глазами.

Теперь он был гораздо более открыт людям, чем раньше. На его пятидесятилетие в компании его поздравили все, ему показалось, с искренней любовью, и отчасти понял, почему: он никогда не участвовал в местных интригах и дрязгах, и никому не делал зла. При этом — всегда улыбался: почти неосмысленной, потаённой улыбкой. Свою жизнь Книжник по-прежнему осмыслял как счастье. У него было все, что ему нужно, его равно радовали дождь и солнце, он обрёл Бога, нашёл и себя, хоть никогда не искал. Книжник считал, что он смог выполнить предназначенное ему, и все остальное меркло и растворялось в этой мысли. Если он чему и удивлялся, так это тому, что жизнь длилась, не завершалась.

Книжник подумал, что то, что случилось с ним, было нужно скорее для него самого, нежели для кого-то. Он высказал самого себя — полностью и до конца и — освободился. Пятнадцатый роман он счёл итоговым и постарался отрешиться от литературы.

Адриан вернулся в мир.

В мире тем временем происходило невесть что, Крым стал нашим, последовали санкции, в моду вошёл патриотизм, но Книжника это по-прежнему не интересовало. Он предпочитал не беспокоиться о вещах и обстоятельствах, изменить которые всё равно был не в силах, и предпочитал делать только то, что зависело от него.

И именно в это время Книжник — Бог весть с чего — решил покончить с одним навязчивым для него мелким грешком: курением. Курил он мало, пачки хватало на пару недель, но сейчас, отвлёкшись от литературной работы, он решил окончательно разделаться с сигаретами. Усилием воли легко избавился от зависимости, и даже сам удивился былому пристрастию. Он пришёл в церковь с радостным чувством маленькой победы над собой, но едва переступил порог, радость его мгновенно померкла: здесь немыслимо было сказать об успехе в духовной жизни.

Духовная жизнь здесь успехов не принимала.

Книжник нахмурился, потом вяло перебрал в памяти список грехов, подумал, что наверняка грешен гордыней, пробормотал это на исповеди и был пропущен на Евхаристию. Христос смотрел на него сбоку от Царских врат сочувственно, и Его взгляд мгновенно успокоил мятущуюся душу Адриана. Он причастился, потом, не дожидаясь конца службы, вышел из храма. Душа была спокойна и странно пуста, казалось, через неё проходил ветер.

Потом произошёл странный случай, который ударил не по-детски больно. Книжник как-то познакомился в храме с пожилым учителем литературы. Дмитрий Игоревич Цыпин был не в ладах с интернетом, но на шестидесятилетие ему подарили планшет, и Цыпин часто заходил к Книжнику, прося загрузить ему туда церковные книги. Адриан охотно выполнял его просьбы, старик читал медленно и вдумчиво, после любил обсудить прочитанное.

Как-то учитель принёс Парфианову голубую книжку в мягкой обложке и посоветовал прочесть. Оставшись один, Книжник пролистал её и ужаснулся. Автор книги был, в его понимании, не православным, но сумасшедшим, одержимым одновременно манием преследования и манией величия. Свое мнение он высказал на следующий день Дмитрию Игоревичу.

Тот обиделся, точнее, посмотрел не него с жалостью, свернул разговор и быстро ушёл. Книжник только пожал плечами и тут же забыл о нём. Однако спустя несколько недель Цыпин неожиданно вернулся.

— А ведь вы были правы, Адриан, — сказал он с порога странно виноватым тоном. Казался растерянным и удивлённым.

Книжник, давно забывший предмет их размолвки, поднял на гостя удивлённые глаза.

— Оказывается, книга Вейника, которую я вам приносил, не православная. Вчера о ней спросили Кураева, и он сказал, автор вовсе не православен, — пояснил он.

— Так я вам об этом и говорил, — развёл руками Книжник.

— Ну, — уклончиво произнёс Дмитрий Игоревич, — то вы, а тут сам Кураев.

Книжник улыбнулся. То, что старый учитель стремился опереться на авторитет видного богослова — в этом он ничего дурного не видел. То, что не воспринял его мнение, как истинное, тоже не обидело. А вот то, что в свои шестьдесят лет этот человек был настолько не уверен в своем собственном мнении, точнее, просто не мог его составить, — удивило.

— Я просто не понимаю, — продолжал Цыпин. — Там же написано: «По благословению митрополита»… Уж митрополит-то понимает, что ересь, а что нет.

«Надо бы самому понимать», — подумал Парфианов, но промолчал.

Цыпин попросил скачать что-нибудь духовное. Книжник ухмыльнулся и спросил, не взять ли Дмитрию Игоревичу один интересный труд, думая о Софронии Сахарове. Цыпин тут же с подозрением спросил, кто его автор? И это снова неприятно оцарапало Адриана. Нам автор важнее написанного?

Как раз в это время на его рабочем столе висел огромный труд Жана Кальвина «Наставление в христианской вере» — еретический, тяжёлый, вязкий и душный. Адриан скачал его для цитат к своему роману «Бесовские времена», преобразовав из PDF в doc, отчего сразу потерял все сноски и ссылки. Сейчас он решил пошутить.

— Брянчанинов, — с готовностью ответил Книжник, зная, как любит его Цыпин, после чего получил согласие на скачивание.

Он скопировал труд в чистый файл, единым жестом вымарал имя еретика на обложке и написал вместо него: «Игнатий Брянчанинов», после чего перекачал файл с компьютера на планшет. Цыпин поблагодарил и ушёл.