Ольга Михайлова - Книжник [СИ]

Книжник улыбнулся. Его хулиганство было беззлобным: он представил себе, как через пару дней Дмитрий Игоревич придёт и скажет ему: «Что за ерунду вы мне подсунули?» — и они вместе посмеются.

Но Цыпин, хоть и пришёл в конце недели, ничего подобного не сказал. Когда же Книжник сам спросил его о книге, старый учитель очень серьёзно кивнул:

— Прочёл. Очень глубокий труд. Ну да, что удивляться, это сам же Игнатий Брянчанинов.

Книжник окаменел. На минуту он подумал, что Цыпин просто разыгрывает его. Но нет, тот был не из шутников. Может, на самом деле просто не читал? Но Цыпин продолжал расхваливать книгу, обширно цитируя Кальвина, принимаемого им за Брянчанинова. Выходит, читал. Книжник побледнел. А говорят, в церкви нет магии. Но вот магия — магия имени — заклубилась перед ним вязким дымом и наполнила смрадом его лёгкие.

Всего-навсего имени на форзаце хватило для того, чтобы еретический труд был принят за истинный. Возможно, Цыпин просто не понимал тонкостей доктрины? Но он был одним из самых образованных прихожан. И если даже он не в состоянии был отличить еретический труд от православного и не соглашался признать бред бредом, пока этого не сказал Кураев, то, чего же тогда стоила вера остальных?

Но почему в его церкви так мало самостоятельной мысли, интеллекта и глубины? Но этот помысел, хоть и оцарапал душу Книжника, всё же не задел сердца.

Но потом одна за другой пронеслась череда дурных слухов о содомии. Из МДА был уволен Кураев, один из умнейших и образованнейших людей, уволен как раз за попытку рассказать о голубизне в семинариях. Ряд последующих скандалов вызывал только оторопь.

Иллариона перевели на отдалённый приход, и виделись они теперь нечасто. В церкви же, к которой Книжник привык, как к дому, зримо становилось всё меньше умеющих думать, зато всё чаще звучали трафаретные проповеди, точно адаптированные под самого невежественного прихожанина. За минувшие годы как-то незаметно исчезли священники с огнём в глазах, а появившиеся новые смотрели на него с подозрением. В их глазах обыденная жизнь обывателя была более нравственной, чем стремление к творчеству, всегда подозреваемом в недостатке смирения и в гордыне.

Его не понимали и морщились. На все его вопросы о писательстве ему рекомендовали бросить это, смиряться и читать святых отцов, а когда одному из этих новых священников Книжник сказал, что хочет быть совершенным, он вдруг поймал на себе испуганный взгляд духовника.

— Господи, что же вы такое говорите? — воскликнул тот. — Как же это можно так говорить?

Книжник растерялся. «Так ведь Христос велел так поступать». Священник ответил, что дерзновенно даже помышлять об этом. Это гордыня. Ему нужно читать святых отцов и учиться смирению. Парфианов замер соляным столбом перед аналоем, потом тупо кивнул и молча склонил голову под епитрахиль.

Людей в церкви тоже стало меньше. В новом, отстроенном пять лет назад храме, рассчитанном на тысячу человек, стояло всего семеро. Причастников было трое. Двое клирных тихо переругивались в углу, какая-то старуха шипела на девчонку в платьице до колен, другая ругала прихожанина за неправильно установленную свечу на кануне. Молодой священник читал проповедь по бумажке, черпая вдохновение из трудов Феофана Затворника.

Сердце Книжника болезненно сжалось. Неужели за то время, что он посвятил литературе, его церковь так изменилась и исказилась? Убедить людей можно силой аргументации, авторитета или власти, чуда или личного примера, но Парфианов ничего этого теперь здесь не видел.

Он съездил на приход к Иллариону. С недоумением рассказал о Цыпине, о своём разговоре с духовником. Что происходит?

Монах только пожал плечами и пробормотал:

— Проснулся… — интонация монаха была не вопросительной, скорее в его голосе промелькнула насмешка.

Его безучастие и сарказм рассердили Адриана.

— Что значит «проснулся»? Объясни, почему моя Церковь в своей доктрине не учитывает и даже просто дезавуирует слова Христа? «Будьте совершенны, как Отец ваш небесный совершен свыше есть» Это безусловное долженствование. Как филолог поясню, что есть условное: «если можете, сделайте». Но тут условий нет. Значит, умри, но добейся, тресни, но сделай. Но нет. Какой-то безымянный авва в искажённом, дьявольском смирении изрекает: «Как можем мы дерзать на святость? Как можешь ты желать совершенства? Это дерзость. Человеческая природа — падшая, таковой она и останется…» И похерены слова Господни, и таинство исповеди в грош давным-давно не ставится, и Причастие тебя не очищает, и зачем приходил Господь на землю? Что происходит?

Монах смотрел исподлобья, но молчал.

— Прости, но за пятнадцать лет в церкви я немного устал грешить. Но если я сумею победить в себе свои грехи — наступает нечто нелепое! На исповеди сказать нечего, и не причастишься. Чтобы соединиться с Христом — надо предварительно нагрешить или, как посоветовал мне недавно священник, «покаяться формально», проще говоря, выдумать грехи. Зачем? Другой предложил повнимательнее посмотреть на себя и вспомнить о помыслах. Но почему я должен проводить жизнь в бесконечном вылавливании в себе помыслов, а не заниматься делом? У нас все следят за грехами, а крыша течёт, забор перекошен, а коли сосед пьёт и жену бьёт — то моё ли это дело, я судить не поставлен. И перекашивается весь взгляд на мир, искажается в попустительство любому злу, в безответственность и равнодушие. Жуткие, ни на что не способные, укутанные в чёрное и вечно ноющие о своих бесконечных, как песок морской, грехах — и мы ждём, чтобы эти люди были «светом миру»?

Монах снова чуть улыбнулся.

— Я не говорю обо всех, — продолжал бесноваться Книжник. — Нет правил без исключений. Есть люди, взявшие из доктрины то, что им близко, а на остальное махнувшие рукой, отказавшиеся пожизненно, как в дурном колесе сансары, «грешить и каяться». Но я говорю не об исключениях. Доктрина, которая запрещает искать святости, — ошибочна в основах, доктрина, которая искажает слова своего Основателя — еретическая.

— В церковной ограде всегда жили заблуждения и зло, — Илларион был спокоен, хоть и не весел. — Что до слов духовника, то это обычное дело. За века накопилось излишне много авторитетных и запрещающих «преданий старцев», и «Добротолюбие» незаметно подменило Евангелие. Смирение, конечно, не выше Любви, глаголющие сие анафема да будут. Но ложное представление о не ошибающейся Церкви не позволяет замечать ее земные ошибки, у многих нет ни зоркости видеть эти извращения, ни мужества признавать их и исправлять. Церкви нужны гонения и нищета, а не покой и сытость, они расхолаживают и развращают. Но это всего-навсего церковь, Христос-то днесь и ныне тот же.