Юлиус Эвола - Фашизм: критика справа

Мы также воздержимся от оценки того, как обошлись с Муссолини, как нарушили слово, данное союзникам («война продолжается») и всех последующих событий. Однако, мы не можем отрицать того, что те, кто в подобной ситуации отказался от своих обязательств перед монархом и перешёл на сторону правительства Республики Сало, имели на то неоспоримое право. Столь же понятно человеческое, даже слишком человеческое, чувство обиды, заставившее Муссолини поступить так, как он поступил; чему, к вящей славе подрывных сил, мы найдем немало примеров в истории. Мы говорим о тех случаях, когда оправданное возмущение против отдельной личности необоснованно распространяется или смещается на сам принцип (в нашем случае на монархию), простым носителем которого является данная личность. Именно это привело к провозглашению республики, причем республики «социальной», что мы уже сравнивали с обратной регрессией, возникающей как следствие психических травм [18] Муссолини провозгласил республику (очевидно под влиянием чувств, накопившихся в нем за время почти тюремного заключения, в котором держало его новое правительство после 25 июля) по собственной инициативе, ни с кем не посоветовавшись. Мы вправе утверждать это, так как находились в главной ставке Гитлера в Ростенбурге, когда туда прибыл Муссолини, недавно освобожденный Отто Скорцени. У него состоялась беседа с находившимися там фашистскими иерархами (мы присутствовали при этом), в разговоре с которыми он даже не касался данного вопроса. Он простился с ними около 21 ч.; на следующее утро, ни с кем не беседуя, около 8 ч. он поставил на повестку дня провозглашение республики. Возможно здесь сказалось влияние Гитлера, с которым Муссолини беседовал до встречи с нами. Гитлер питал явную неприязнь к монархии, несовместимой с концепцией «принципа Фюрера», о чём мы поговорим в дальнейшем. Во время аншлюса и последующий период мы находились в Вене, и надо сказать, что речи, направленные гауляйтером Австрии против Габсбургов, достойны сравнения лишь с пошлостью якобинцев и коммунистического пролетария. . Последовавшие за этим события, отчасти имевшие характер возмездия, привели к окончательной гибели монархии в Италии, скончавшейся без малейшего проблеска величия и трагедии.

Теперь, после небольшого отступления, посвященного историческим событиям, вернёмся к структурному анализу фашистского режима. Как было сказано, в принципе, «диархия» имеет право на существование. Однако, подобная система двоевластия сложилась также в других областях, и в этом случае наша оценка будет иной. Действительно, по самой своей природе революционное движение правых по завершении первой стадии должно — посредством соответствующих процессов интеграции — перейти к восстановлению нормального порядка и единства на новом уровне.

Поэтому, в первую очередь, необходимо обратить внимание на неоднородный характер идеи так называемой «однопартийности», обретшей в новом государстве характер постоянного института. Необходимо вычленить положительную потребность, лежавшую в основе данной идеи и очертить область её возможного применения после прихода к власти.

Стоит ли говорить, что истинное государство не допускает партократии демократических режимов. Поэтому фашистская парламентская реформа, к которой мы обратимся в дальнейшем, безусловно заслуживает положительной оценки. Однако, сама концепция «однопартийности» — абсурдна. Идея партии имеет смысл исключительно в мире парламентской демократии и в иной системе может сохраняться лишь иррациональным образом. Кроме того, поскольку «партия» буквально значит часть, понятие партии обязательно предполагает множественность. Таким образом, единственная партия становится частью, стремящейся подменить собой целое или, иначе говоря, сектой, устраняющей все другие. Однако, поскольку она продолжает считать себя партией (то есть частью), сущность её остаётся неизменной и перехода на более высокий уровень не происходит. В Италии фашистская партия, обретя характер постоянного института, превратилась в «государство в государстве» или дубликат государства со своей милицией, спецслужбами, Большим Советом и прочим, в ущерб органичной и монолитной системе.

До прихода к власти партия может иметь основополагающее значение как центр кристаллизации движения, его организатор и вождь. После прихода к власти, её существование свыше определенного срока — абсурдно. В данном случае речь идёт не об отрицательной «нормализации» с соответствующим понижением духовного и политического напряжения. Напротив, фашизм, как «революционное» и обновляющее движение чувствовал необходимость в соответствующем постоянном и в некотором смысле индивидуальном воздействии на субстанцию нации. Поэтому он не желал отказываться от партийного принципа из опасения потерять наиболее ценные и активные кадры. Но того же можно достичь за счёт внедрения этих сил в обычные структуры государства, по необходимости сокращая их и занимая ключевые позиции. Избранные члены фашистской партии должны были стать не только вооружённой гвардией государства, но также элитой — высшим носителем Идеи. До относительно недавнего времени в центрально-европейских государствах эту роль играла аристократия как политический класс. Поэтому здесь уместнее говорить об «Ордене», нежели о «партии».

Фашизм же пытался сохранить себя как партию. Поэтому, как было сказано, вместо органичного синтеза и симбиоза, произошло удвоение государственно-политических структур, превратившихся в своего рода надстройки, в результате чего вся система приобрела крайне неустойчивый характер. Понятно, что заявления о том, что «партия» и фашистская милиция стоят «на службе нации», явно было не достаточно для решения указанной проблемы. Бессмысленно гадать, удалось бы фашизму справится с ней в дальнейшем, если бы более могущественные силы не привели к краху системы. Можно согласится и с тем, что имелись силы, сопротивлявшиеся новому курсу или лишь пассивно следующие ему, что делало опасным слишком быстрое продвижение в нормализующем направлении и окончательный отказ от партийного принципа. Тем не менее, с нашей точки зрения желание фашизма сохранить себя как партию заслуживает отрицательной оценки. Красноречивым свидетельством этого является поведение большинства вчерашних фашистов, поторопившихся при первых признаках крушения режима, покинуть её ряды.

Впрочем, по поводу последнего отметим, что из-за отсутствия качественного избирательного критерия фашистская концепция «партии» с самого начала была внутренне связана с демократической идеей. Даже после прихода к власти фашистская партия стремилась оставаться массовой партией. Вместо того, чтобы сделать членство в партии почётной привилегией, режим практически навязывал его каждому. Кто вчера не был фашистом? Кто мог позволить себе не быть им, если желал заняться определенной деятельностью? Подобная тактика привела к поистине роковым результатам. Чисто из конъюнктурных соображений конформистского и оппортунистического характера в партию вступали все кому не лень, результаты чего не замедлили проявиться в момент кризиса. Испытание временем выявило множество вчерашних «фашистов», (не только простых людей, но известных писателей и интеллектуалов), которые впоследствии переметнулись на другую сторону, пытаясь скрыть свое прошлое, отрекаясь от него или цинично заявляя, что они состояли в партии лишь для видимости. У коммунистов и национал-социалистов концепция «партии» (также сохранившаяся в данных режимах) поначалу имела более избирательный характер. В фашизме же возобладала идея «массовой партии», что нанесло ущерб той положительной роли, которую могла бы сохранить партия при определённых условиях.