Марк Алданов - Загадка Толстого
- Название:Загадка Толстого
- Автор:
- Жанр:
- Издательство:Новости
- Год:1996
- Город:Москва
- ISBN:нет данных
- Рейтинг:
- Избранное:Добавить в избранное
-
Отзывы:
-
Ваша оценка:
Марк Алданов - Загадка Толстого краткое содержание
Загадка Толстого - читать онлайн бесплатно полную версию (весь текст целиком)
Интервал:
Закладка:
В этом решительном сражении естественно развернулся во всю колоссальный талант великого русского писателя. Он хотел изобразить умирание возможно более страшным, и это удалось ему в совершенстве. Нельзя сильнее передать ужас и одиночество человека перед лицом ожидающей его смерти. Иван Ильич видит, что его «ближним» нет до него никакого дела. Жена и дочь, сами этого не замечая, с грустными лицами разыгрывают над умирающим (как позже над трупом) утонченную, привычную комедию скорби; ближайшие друзья, вздыхая, отправляются играть в винт из дома, пораженного смертью; доктор, «свежий, бодрый, жирный, веселый», входит к больному и «Иван Ильич чувствует, что доктору хочется сказать: «как делишки?», но что и он чувствует, что так нельзя говорить, и говорит: «как вы провели ночь?»...Nos semblables nе nous aideront pas, on mourra seul» {60} 60 «Нам не помогут наши ближние, мы умрем в одиночестве» (фр.).
, своим зловещим, «успокоительным» тоном говорил «безбожникам» Паскаль. «Смерть Ивана Ильича» — гениальная художественная иллюстрация к этим страшным словам. Иллюстрация, пожалуй, не нова: когда умирал Николай Левин, все (то есть брат его, любовница, свояченица) «одного только желали, чтоб он как можно скорее умер, и все, скрывая это, давали ему из стклянки лекарства, искали лекарств, докторов и обманывали его, и себя, и друг друга». Держа в своей руке руку умирающего брата, Левин «вовсе не думал о смерти. Он думал о том, что делает Кити, кто живет в соседнем номере, свой ли дом у доктора... Ему захотелось есть и спать». Только прежде обо всем этом говорилось вскользь несколькими строчками, и за смерть брата Левин, а с ним и читатель, сейчас же получал компенсацию в виде беременности Кити. Иван Ильич, как Позднышев, только расставил точки на многозначительных i прежних произведений Л.Н.Толстого. Он никого не винит или, по крайней мере, не хочет никого винить: он знает, что все это не может быть иначе, что живые не могут понять мертвых, а умирающие — живых. Он только спрашивает себя: «Зачем, за что весь этот ужас?»
Толстой-моралист принял на себя обязанность ответить на вопрос Ивана Ильича. Его цель ведь заключалась в том, чтобы сначала напугать людей, а потом примирить их со смертью. Первая часть задачи удалась ему слишком хорошо: Толстой умел пугать, когда хотел. «Смерть Ивана Ильича» вряд ли не самое общечеловеческое произведение всего современного искусства {61} 61 Рескин перечисляет где-то ряд книг, которые необходимы нам всем (some books which we all need). В этот список английский мыслитель, кстати сказать, включал Геродота и поэта Спенсера! Каждая строчка Л.Н.Толстого должна была бы но справедливости занять место в таком списке.
. Ромен Роллан рассказывает, что ему приходилось слышать, как мирные обыватели французской провинции, стоящие очень далеко от искусства и почти ничего не читающие, отзывались о «Смерти Ивана Ильича» с глубоким волнением (avec une emotion concentrée). Волшебной силой искусства гениальный русский граф и простые люди другого народа объединились в общем настроении, «заразились», как любил говорить Толстой, общей лихорадкой томительного, смертельного страха. Но для чего же так напугал французских обывателей автор «Смерти Ивана Ильича»?
Толстой обещает за страхом успокоение. Ведь его повесть, как трагическая поэма Иова, имеет свой всем известный happy end. Гениальный архитектор одним движением руки перебросил мост между ужасной мукой Ивана Ильича и его безнравственной жизнью. Стоит ему раскаяться в безнравственной жизни и «то, что томило его и не выходило... «вдруг все выходит сразу, и с двух сторон, с десяти сторон, со всех сторон», и смерти нет — «вместо смерти был свет», и даже боль перестает быть болью. «Ну что ж, пускай боль», — говорит Иван Ильич, который до раскаяния три дня, не умолкая, кричал так, «что нельзя было за двумя дверями без ужаса слышать его». Я понимаю, что тут художник смело хочет проникнуть в тайны загадочного психофизического явления. Я готов даже верить в возможность гениальной интуиции Толстого. В эту таинственную дверь нас пускают по одиночке и каждый человек производит только один опыт, о котором другие не узнают. Признаюсь однако, что божественная природа толстовского гения для меня больше, чем обычная литературная метафора. Я готов верить, что этот человек мог постигнуть внеопытное, он мог угадать то, что людям знать не дано. Но если интуиция художника оказывается как нельзя более подходящей к его излюбленной моральной идее и даже для нее необходимой, я инстинктивно начинаю сомневаться. А если, опираясь на интуицию, философ хочет перебросить мост там, где перебросить его запрещают факты и логика, — то уж не может быть сомнений: ясно, что и мост, и уверенно ходящий на нем моралист должны оборваться per inane profundum {62} 62 В глубокую пропасть (лит.).
.
Ивану Ильичу мешала спокойно умереть неосознанная им безнравственность его жизни, вернее даже не безнравственность, а отсутствие истинного религиозного миропонимания, то есть толстовского христианства. Да мало ли что мешает человеку встретить спокойно смерть, и — обратно — мало ли что дает ему на это силы? Тот же Ларошфуко, по сравнению с грехами которого грехи безнравственного Ивана Ильича вызывают невольную улыбку {63} 63 Je ne saurai plus que faire quand je ne ferai plus de mal», («Чем же я буду заниматься, когда перестану причинять зло» (обр.). — Пер.ред. — писал Ларошфуко в 1652 г.
, умер с философским спокойствием, достойным святейшего из святых отшельников. «Je ne crains guére de choses, et ne crains aucunement la mort» {64} 64 «Я ничего не боюсь и совершенно не боюсь смерти» (фр.).
, — говорит он в своем автопортрете и рассказ о его смерти, оставленный г-жей Севинье, свидетельствует о том, что прославленный скептик не преувеличивал своей нравственной силы. Религия самоотречения в данном случае отнюдь не обязательна. Эпикур, которого не любил Толстой, считавший его по шаблону чем-то вроде Стивы Облонского или даже Санина {65} 65 Какому-то гимназисту, излагавшему перед Львом Николаевичем идеи романа г. Арцыбашева, Толстой (впрочем, не читавший тогда еще «Санина»), нимало не задумываясь, ответил: «Наверное, Эпикур это гораздо лучше выражал...» (Гусев. Два года с Л. Н. Толстым, стр. 170).
, умер не только красиво , но хорошо с точки зрения толстовского христианства, хотя принципы последнего, как известно, не входили в программу эллинского мудреца. А Эпикура вдобавок терзали страдания, не уступавшие мукам Ивана Ильича {66} 66 Об этом свидетельствует его знаменитое прощальное письмо: «Эпикур Эрмарху привет. Я пишу тебе в счастливый день, — последний день моей жизни. Меня томит такое мучение, которого не может увеличить ничто. Но, борясь со страданиями тела, я провожу в уме радостное воспоминание о моих открытиях. Ты же, чтобы лишний раз показать свою давнюю любовь ко мне и к философии, возьми на себя заботу о детях нашего друга Метродора». — «Он умер, — говорит Гюйо, — улыбаясь, как Сократ, но с той разницей, что последний лелеял прекрасную мечту о бессмертии и, отвернувшись глазами от жизни, видел в смерти лишь выздоровление. Эпикур же скончался, вперив лицо в существование, которое он покидал, собирая в памяти всю свою жизнь и противоставляя ее близящейся смерти. В его мысли как бы запечатлелся последний образ прошлого; он смотрел на него с благодарностью, без сожаления, без надежды. Потом все сразу исчезло, — прошлое, настоящее, будущее, — и он почил в вечном уничтожении». (М. Guyau. La Morale d’Epicure. 4-me edition, p. 120).
. Да что Ларошфуко, Эпикур! — мысль ведь сама по себе есть религия, — обыкновенный душегуб, с помоста гильотины спокойно советовавший толпе: n’avouez jamais {67} 67 Никогда не сознавайтесь(фр.).
, безыдейные бандиты, вроде Бонно и Гарнье, перед лицом смерти сплошь и рядом обнаруживают совершенное бесстрашие, до которого весьма далеко многим верующим людям. Мы не можем проникнуть в тайны того, что составляет природу нервной силы, и не имеем никакого права подставлять под этот икс наши этические схемы, как бы они ни казались нам убедительными. А толстовская схема вдобавок не только не убедительна, она непонятна.
Интервал:
Закладка: