Айн Рэнд - Романтический манифест

Что находят люди в зрелище окончательной победы добра над злом? Вдохновение для борьбы за свои ценности в нравственных конфликтах собственной жизни.

Когда проповедники человеческого бессилия, ищущие автоматической безопасности, заявляют, что «в жизни все не так, человеку не гарантирован счастливый конец», можно ответить им: триллер реалистичнее подобных взглядов, поскольку указывает человеку тот единственный путь, на котором вообще возможен счастливый конец.

Здесь мы подходим к интересному парадоксу. Только поверхностный взгляд натуралиста определяет романтизм как «бегство от действительности». Это верно лишь в самом поверхностном смысле — если считать, что эффектное зрелище облегчает тяжкую ношу «реальной жизни». Но в более глубоком, метафизическиморально-психологическом смысле именно натурализм представляет собой бегство — бегство от выбора, от ценностей, от моральной ответственности; и именно романтизм тренирует и снаряжает человека для битв, с которыми ему приходится столкнуться.

В глубине души никто не отождествляет себя с людьми, живущими по соседству, если только у человека не окончательно опустились руки. А вот обобщенная абстракция героя позволяет любому человеку отождествить себя с Джеймсом Бондом, причем каждый наполняет этот образ собственной конкретностью, которую поддерживает и подсвечивает абстракция. Это не сознательный процесс, а эмоциональная интеграция, и большинство людей может не знать, что в этом причина удовольствия, которое они получают от триллеров. В герое они ищут не лидера или защитника, поскольку его деяния всегда в высшей степени индивидуалистичны и антиобщественны. То, чего они ищут, глубоко личностно: это уверенность в себе и способность отстаивать свои права. Вдохновленный Джеймсом Бондом, человек может найти в себе смелость восстать против жульничества своих свойственников, или потребовать заслуженного повышения, или сменить работу, или сделать предложение девушке, или заняться любимым делом, или забыть весь мир ради своего изобретения.

Этого натуралистическое искусство никогда ему не даст.

Рассмотрим, к примеру, одну из лучших работ современного натурализм а — фильм Пэдди Чаефски «Марти». Это исключительно чуткое, проницательное, трогательное изображение борьбы маленького человека за свои права. Можно сочувствовать Марти и испытать грустное удовольствие от его конечного успеха. Но весьма сомнительно, что кого-либо, включая тысячи реальных Марти, вдохновит его пример. Никто не может почувствовать: «Я хочу быть как Марти». Все (за исключением самых испорченных) могут почувствовать: «Я хочу быть как Джеймс Бонд».

Таково значение этой популярной формы искусства, на которую нынешние «друзья народа» нападают с истерической ненавистью.

Самая тяжкая вина — и среди профессионалов, и среди публики — лежит на моральных трусах, которые не разделяют эту ненависть, но стараются успокоить ее. Такие люди готовы считать свои романтические ценности тайным пороком, держать их в подполье, тайно протаскивать на черный рынок и расплачиваться с признанными интеллектуальными авторитетами той валютой, которую те требуют, — насмешкой над собой.

Игра будет продолжаться, и сторонники этого повального увлечения уничтожат Джеймса Бонда, как они уничтожили Майка Хаммера и Элиота Несса. Затем они станут искать новую жертву для «пародии», пока какой-нибудь жертвенный червь не встанет и не скажет, что будь он проклят, если разрешит, чтобы романтизм протаскивали контрабандой.

Публике тоже придется принять в этом определенное участие. Она перестанет довольствоваться эстетическими барами, где незаконно торгуют спиртным, и потребует аннулировать поправку Джойса-Кафки, запретившую продавать и пить чистую воду, не денатурированную юмором, тогда как ядовитое пойло продают и пьют у каждого прилавка в книжном магазине.

Январь 1965 г.

Когда я впервые увидела мистера X, то подумала, что у него — самое трагическое лицо, какое мне когда-либо встречалось. Оно несло на себе не отпечаток какой-то конкретной трагедии или глубокого горя, а выражение столь полной безысходности, усталости и покорности, что казалось, X испытывал хроническую боль на протяжении многих жизней. Ему было 26 лет.

Мистер X обладал блестящим умом, получил отличное образование по инженерной специальности, весьма многообещающе проявил себя в начале карьеры — и не находил в себе сил двигаться дальше. Нерешительность до такой степени парализовала его, что он терялся в любой ситуации выбора, тревожился даже по поводу смены неудобной квартиры. Работа не приносила ему удовлетворения, сделалась унылой и скучной рутиной. Он был настолько одинок, что утратил способность осознавать это свое состояние, ни с кем не дружил, а немногие попытки завязать романтические отношения окончились провалом — он не мог объяснить почему.

Когда я с ним познакомилась, он проходил курс психотерапии, отчаянно силясь понять, чем вызвано его состояние, для которого, казалось, не существовало реальных причин. Детство молодого человека, пусть и не счастливое, было не хуже, а в определенных отношениях лучше среднего. Ему не довелось пережить в прошлом никакого травмирующего события, серьезного шока, разочарования, краха. И все же застывшая безучастность молодого человека наводила на мыс ль о том, что он больше ничего не чувствует и не хочет. Мистер X был похож на слой серого пепла, никогда не пылавшего огнем.

Разговаривая с мистером X о его детстве, я как-то поинтересовалась, что он тогда любил (именно что , а не кого ). «Ничего», — сказал он, потом неуверенно назвал любимую игрушку. В другой раз я упомянула о недавнем политическом событии, поражавшем бессмысленностью и несправедливостью. Он равнодушно согласился, что это плохо, но, когда я спросила, возмущают ли его действия политиков, тихо ответил: «Вы не понимаете. Я никогда не чувствую возмущения, ни по какому поводу».

Он придерживался некоторых ошибочных философских взглядов (под влиянием прослушанного в колледже курса современной философии), но по интеллектуальным целям и мотивам молодого человека складывалось впечатление, что он запутался, пытаясь пробиться в верном направлении. И я не могла найти за мистером X никакого серьезного идеологического греха, никакого преступления, соизмеримого с наказанием, которому он подвергался.

А затем, в один прекрасный день, в ответ на мое почти случайное замечание о роли человеческих идей в искусстве, мистер X рассказал мне следующую историю. За несколько лет до нашего знакомства он посмотрел некий полуромантический фильм и испытал чувство, которое не умел описать, по отношению к персонажу — руководителю промышленного предприятия, страстно, беззаветно и преданно любящему свою работу. Хотя X говорил довольно бессвязно, из его слов со всей очевидностью следовало, что речь идет о чем-то большем, нежели просто восхищение образом. Молодой человек видел иную вселенную и ощущал возвышенный восторг. «Я хотел, чтобы жизнь была такой, как там», — объяснял он, и глаза его при этом горели, а лицо дышало жизнью и юностью: в то мгновение он был влюблен. Потом к нему вернулась серая безжизненность, и он закончил монотонным голосом, полным мучительной тоски: «Выйдя из кино, я почувствовал себя виноватым — за то, что там так себя чувствовал». Я изумилась: « Виноватым ? Но в чем?» — «Я считал, что часть моей личности, которая так отозвалась на этого руководителя, — что она неправильная... Идеалистическая... Ведь в жизни все не так».