Сергей Лишаев - Эстетика Другого

Эстетика времен года и эстетика безусловного в расположениях пространственной эстетики

Всегда ли, воспринимая времена года (суток), мы имеем дело с эстетикой времени? Нет, не всегда. Нередко, когда мы созерцаем природу в ее летнем или осеннем «облачении», наше внимание фокусируется скорее на ландшафте в его особом сезонном (суточном) «обличье», чем собственно на движении времени. Отдельные фазы циклического времени могут восприниматься как особые пространственные , а не временные расположения природы. Следовательно, возможно такое восприятие «времен года», в котором на первый план выйдет совершенный и завершенный образ природы, и тогда весна — это вечная весна , лето — вечное лето, осень — вечная осень и т. д., но никак не определенный модус (фазис) циклического времени. В таком восприятии нет времен года как особых временных состояний природы, а вместо них дан тот или иной ее вневременной , вечный образ (летний лес, лес зимой, весенний лес...). В этом случае проходится говорить уже не о временных расположениях, но о прекрасном, возвышенном, скучном, тоскливом и т. д. расположениях.

Моне, изображая Руанский собор в разное время суток, изображал один и тот же собор , но создавал при этом разные картины. Легко можно себе представить человека, который эстетически предпочитает Руанский собор утром, или того, кто предпочитает Руанский собор вечером, но то, что определяет это предпочтение, связано не с восприятием времени, но с чисто световыми и колористическими эффектами, которые проносят с собой преображающие собор утро или вечер. Перед нами разные соборы , а не разные периоды суток. Здесь мы имеем дело с эстетикой прекрасного, но не с эстетикой времени. (В то же время, мы можем представить себе человека, который воспримет серию картин Моне как картины времени, как светопись «утра», светопись «вечера». ..) Аналогичным образом осень можно эстетически предпочитать лету или зиме за ее особенные цветовые эффекты, за ту форму, которую приобретает природа в это время года, не фиксируя внимания на том, что осень есть движение природы, ее медленное замирание , погружение в зимний «сон». Одним словом, совершенно очевидно, что образы «времен года» (как по образы времени суток) вполне могут быть восприняты как прекрасные или красивые образы природы, и тогда они уже не будут расположениями циклического времени.

Только тогда, когда сезонные преобразования природы восприняты в динамически-временном аспекте, образ -времени-года преобразуется в образ -времени- года, и мы с полным правом можем говорить о нем, как об одном из расположений эстетики циклического времени.

Конечно, осень или весна могут восприниматься не в сезонно-круговом движении, то есть не как периоды четырех-фазного цикла, а так, как мы воспринимаем ветхое и юное, старое и молодое, то есть могут являться нам в виде «образов» линейного времени или в виде временных расположений эстетики чистого времени. Осеннее дерево может быть воспринято в горизонте конечности, бесповоротной временности всего сущего и тем вырвано из его погруженности в «циклическое время» [116] . Цветущая сирень может быть воспринята как в аспекте юности и тем выведена из круга циклического времени в открытость небывалого. В этом отношении осень и весна имеют преимущество перед зимой и летом. Как нижний и верхний пики годового движения природы [117] лето и зима располагают к их восприятию скорее в статике , чем в динамике , так что «время лета» и «время зимы» благоприятствуют не разгону восприятия до переживания в этих образах возможности как таковой или невозможности как таковой (как в неустойчивых по своей эстетической природе весне и осени), а к фиксации определенности собственной формы, к онемению в летней истоме или в зимнем холоде. Эти преэстетические качества зимы или лета способствуют (вне собственно эстетики циклического времени) тому, чтобы их воспринимали в рамках эстетики пространства (прекрасное, возвышенное, ужасное и т.д.) чаще, чем в горизонте безусловной (ветхое, юное, мимолетное) или линейной эстетики времени (молодое, зрелое, старое) [118] .

Однако, хотя «акметически» ориентированное восприятие «лета» и «зимы» под знаком вечности (прекрасное) или вневременности (ужасное) и возможно, тем не менее оно не отменяет исходного для циклической эстетики восприятия времен года как временных «периодов» круговорота сезонов, внутри которого «зима» и «лето» включены в общее движение смены «времен» и потому воспринимаемых — в рамках опыта циклического времени — в пред-положении предыдущего и последующего (за летом — в момент восприятия лета как лета — стоит прошедшая весна и незаметно проступающая в еще зеленой, но уже огрубевшей листве, осень...) [119] .

Эстетика циклического времени и абсолютная эстетика времени. Времена года (дня) в их преэстетической данности могут быть эстетически актуализированы не только в расположениях циклической эстетики (как «времена» года), не только в условных и безусловных расположениях эстетики пространства (прекрасное, красивое, возвышенное), не только в расположениях «пустого» пространства и времени (скука, тоска), но и в безусловных расположениях собственно эстетики времени. В контексте анализа преэстетических возможностей «времен года» (как и времен суток), мы можем обнаружить, что в отличие от зимы и лета, которые преэстетически расположены к тому, чтобы быть воспринятыми в рамках эстетики пространства, другие «времена» располагают (преэстетически) к тому, чтобы их восприняли в рамках эстетики ветхого, юного или мимолетного.

Например, наше восприятие осени может быть реализовано в модусе переживания «ветхости»: в нем мы воспринимаем осенний лес как живое существо, которое умирает, а не просто «засыпает» в своем переходе к зимнему состоянию [120] , хотя мы знаем (но не в тот момент, когда воспринимаем осеннюю природу ветхой), что природа зимой не умирает, а только «отдыхает», «спит» [121] , оставаясь все той же: «не молодой», «не старой», а по-новому живой (живой под снегом). Когда мы воспринимаем «осенний вид» в «ветхом» его повороте, мы тем самым не воспринимаем его в перспективе зимы как «другого» времени природы, другого сезонного состояния. Или то, или — другое.

Наше эстетическое переживание весны (утра) как чуда , как чудесного возрождения природы («из небытия») и как возможности чего-то много (то есть опыта весны в расположении «юного») с отвлеченной, рассудочной точки зрения суть не более, чем «мечта», ведь для здравого смысла само собой понятно, что зимой (ночью) природа не умирала, что ее пробуждение — не рождение из небытия, и что возможности весны как времени года не беспредельны, это определенные возможности. Однако эстетически «сердце верит в чудеса», а потому рассудок остается со своими суждениями, а эстетическая данность (в нашем примере — весна в расположении юного) — эстетической данностью. Стало быть, речь идет только о том, что мы воспринимаем (можем воспринимать) весеннее пробуждение природы не только в рамках эстетики условного времени, не только в перспективе движения природы «от зимы — к лету», но и в рамках безусловной эстетики времени: как переход от небытия к бытию(то есть не в перспективе «от незрелого» к «зрелому»), и как эстетический образ возможности иного,возможности двигаться в небывалое (переживание такой возможности — и есть переживание Другого). Таким образом, если зима (ночь-полночь) и лето (день-полдень) преэстетически тяготеют к тому, чтобы застыть в безвременности самодовлеющей пространственной формы (вечное солнце в зените, вечное безмолвие заснеженной зимней земли, вечная полнота плавающей в волнах света и дождевых струях июньской зелени), то такие образы-состояния природы как весна (утро) и осень (вечер) преэстетически располагают нас к тому, чтобы воспринять их в рамках безусловной эстетики времени. Такое восприятие может быть осуществлено двумя путями: 1) в акте восприятии весны (утра) в горизонте эстетики «юного» как чистой возможности иного и 2) в акте восприятия осени (вечера) в горизонте эстетики «ветхого» как невозможности много.