Сергей Лишаев - Эстетика Другого

Ниже мы будем подробно анализировать, то, что называют «ужас полудня» (см.: Часть 3, 1.2), и здесь, конечно, не может идти и речи о каком бы то ни было чувстве «отвращения», которое традиция единодушно связывает с безобразным: отвращение — это чувство и реакция, которую вызывают отдельные «безобразные» и «уродливые» предметы , но не состояние мира , не состояние пространства в целом. В ситуации ужаса нет возможности отвернуться от отвергающего тебя эстетического предмета, ибо он —везде, всюду, — он заключен во всем, он — в самом пространстве, распростертом перед человеком. Ужасное как состояние мира отвергает человека как Присутствие, но само по себе оно не есть нечто отвратительное ( отвращение связано с дисгармоничной, уродливой по форме или омерзительной по фактуре вещью как с чем-то противоположным вещи прекрасной или красивой ( привлекательной) по своему строению, фигуре и фактуре). Как можно отворотиться, отвернуться от ужаса полудня? Ужас полудня — это расположение мира в его отчужденности от меня, он отчуждает меня от мира , но при этом (и в этом своеобразие ужасного по равнению с безобразным) он не есть нечто отвратительное ’, поскольку он не связан с качественными характеристиками отдельной вещи и отвернуться («отвертеться») от него невозможно. Это просто «безмерный» страх, от которого некуда скрыться, — ведь он «растворен», «раскрыт» в пространстве, в мире. Ужас «проходит», кончается (если кончается) сам собой, а человек — произвольно, одним волевым усилием — выйти из «ужасного мира» не может, хотя и может попытаться вступить с ним «в борьбу».

Таким образом, именно специфика внешнего референта в ситуации безобразного и в ситуации ужасного позволяет уловить и описать нетождественность пространственного явления другого как Небытия, явления, которое на уровне нашего «знающего чувства» дано просто как что-то «отвратительное» (в случае с «безобразным») или «ужасное». Теперь мы можем сказать, что отвращение оказывается «от-вращением-от» в высшей мере дисгармоничной отдельной вещи , а ужас— ужасом «перед» безмерно страшным в своей отчужденности от человека миром .

Эстетическое расположение в терминах «заинтересованности» и «незаинтересованности »

Анализировать эстетическое — значит анализировать , что-то особенное в наших чувствах. В анализе эстетических расположений мы стремимся разъяснить то, что, собственно, делает то или иное чувство особенным, выделяет его из общего потока переживаний. Стремиться к этому, значит выявлять онтологическую основутого или иного чувства данности Другого (есть ли эта основа Бытие, Небытие или Ничто) и специфику его «размещения» во внешней предметности. Безобразное (вызывающее чувство отвращения) есть нечто особенное, необычное в нашем чувственном опыте. Любое эстетическое расположение (в том числе и «безобразное») — это соотнесенность с тем, что влечет или отталкивает, это экзистенциальная заинтересованность в том, что я воспринимаю.

Остановимся на этом важном для анализа эстетических расположений принципе «заинтересованности» эстетического видения, поскольку академическая эстетика, пожалуй, слишком долго делала акцент на «незаинтересованности» эстетического «созерцания». Принцип незаинтересованности важен для понимания эстетических феноменов, в этом сомнений быть не может, но по-настоящему действенным он будет только тогда, когда будут четко обозначены границы его применимости и то, в каком именно отношении эстетическое восприятие является незаинтересованным , а в каком — заинтересованным.

Как мы не раз уже подчеркивали, эстетическим может быть что-то воспринятое в качестве особенного. В качестве необычной, особенной может быть воспринята и вполне «обычная», «будничная», ежечасно попадающаяся на глаза вещь. Сама обыденность может быть увидена как нечто особенное, то есть увидена эстетически. Например, так, как это получилось с бытом, с миром повседневности в прозе А. П. Чехова. Стало быть, дело не в экзотичности чувственно переживаемого предмета, а в самом эстетическом событии, превращающем бедную «Золушку» в «Принцессу». Обычное для нашего восприятия никогда не есть эстетическая ценность, эстетическая величина. Лишь необычное , а еще более необычайное, удивительное (прекрасное, безобразное) выводит нас в сферу собственно эстетических расположений. Именно необычайность эстетического опыта делает возможным углубление в созерцание предмета ради него самого (как красивого, прекрасного) или, напротив, отвращает от него ради него самого (как безобразного, уродливого). Необычность делает эстетическое чувство, предмет, расположение автономным, освобождает нашу чувственность от ангажированности внешними ей прагматически-жизненными и познавательными целями.Онтическая мотивация чувства может быть отброшена или, точнее, преображена, только его онтологической ангажированностью, ориентированностью чувства на Другое [157] .

Необычайность чувства делает человека онтологически (онтолого-эстетически экзистенциально-эстетически) заинтересованным в продолжении созерцания или же, напротив, в его прекращении (например, в при встрече с чем-то безобразным, страшным). Вот почему говорить о незаинтересованности эстетического видения(и — шире — эстетических расположений вообще), на чем настаивает философская традиция, и можно, и нужно, но стоит при этом помнить, что речь идет о незаинтересованности(в момент эстетического расположения) внешними эстетическому чувству и его эстетическому смыслу предметами, но ни в коем случае не об экзистенциальной незаинтересованности

То, что выделяет (то , чем выделяется) для нас область эстетического как особую, автономную область опыта, привлекающую к себе внимание философа, — есть как раз чисто онтологический интерес , есть наша онтологическая заинтересованность чувством , которая не должна быть сводима к абстракции эстетического удовольствия или неудовольствия (например, сказать, что чувство безобразного — это чувство эстетического неудовольствия, — значит еще ничего не сказать об этом расположении). Эстетически Другое глубочайшим образом интересно человеку. Если что-то человеку и интересно на уровне его чувства, так это то, что не позволяет свести чувство к эмпирическому предмету чувства, то есть что-то особенное в нем, Другое ему (предмету чувства и испытывающему его человеку) как сущему. Другое человеку — это то, во что он «погружен» изначально и что он не может схватить и иметь; оно есть то, что может открыться в событии встречи с ним. Если человек и может что-то «сделать» с опытом Другого, так это эксплицировать то, как именно Другое дано ему, каким образом возможна эта данность и какое значение встречи с Другим имеют для его жизни [158] .