Сергей Лишаев - Эстетика Другого

М. Бытие и время. С. 135.

Так, Хайдеггер пишет в связи с анализом ужаса: «Ужас может проснуться и в безобиднейших ситуациях. Не требуется даже и темноты, в которой человеку обычно чаще делается жутко. В темноте подчеркнутым образом «ничего» не видно, хотя как раз мир все еще и настойчивее есть в своем «вот» (Там же. С. 189). Конечно, «жуть» как расположение не привязана к «темноте», по, как указывает в данном случае сам Хайдеггер, связь «темноты» и «жути» не носит случайного характера. Мы постараемся показать, что существует взаимосвязь между тем или иным расположением и его фактичной выразительностью, допускающей ее онтическое описание и типологизацию. Причем, скажем это немного забегая вперед, важно отметить, что эстетические расположения единые по своей онтологической конституции будут разными расположениями именно в связи с различием в способе связности Другого (в модусах Бытия, Небытия или Ничто) с его фактичной явленностью Присутствию.

Там же. С. 142.

Там же. С. 191.

Там же. С. 190.

Какие же именно настроения упоминаются Хайдеггером в «Бытии и времени»? Не претендуя на полноту перечня назовем ряд маргинальных для Хайдеггера настроений, упомянутых им на страницах трактата: «уравновешенность», «подавленное уныние повседневого озабочения», «расстройство», «затяжная, равномерная и вялая ненастроенность», «приподнятое настроение», «спокойное пребывание при...», «надежда», «радость», «воодушевление», «веселость», «скука», «печаль», «грусть», «отчаяние» (Там же. С. 134, 138, 345). Если мы заглянем в близкие по времени написания к «Бытию и времени» работы (доклад «Что такое метафизика» и курс лекций «Основные понятия метафизики»), то к уже упомянутым расположениям нужно будет добавить еще и «тоску» («ностальгию»). См.: Хайдеггер М. Время и бытие. М.: Республика, 1993. С. 20, 330-331.

Правда, как уже было отмечено выше, в качестве фундаментальных они фигурируют не в одной, а в разных работах. Во главу угла «Бытия и времени» и доклада «Что такое метафизика?» Хайдеггер ставит феномен ужаса, а в основание «Основных понятий метафизики» — ностальгию.

Стоит отметить, что у Хайдеггера можно найти, если поискать, намек на отделение того, что мы называем эстетическими расположениями от явных неэстетических расположений. Так, отделяя тоску от скуки, наделяя первую способностью приоткрывать все сущее в целом, он стремится отделить ее от «фоновых» расположений: «То, что мы называем такими «ощущениями», не есть ни мимолетный аккомпанемент нашей мыслительной и волевой деятельности, ни просто побуждение к таковой, ни случайно набегающее переживание из тех, какие приходится как-то преодолевать» (Хайдеггер М. Что такое метафизика? // Время и бытие. С. 20).

Впервые, как известно, две эти предельные возможности всякой мысли и всякого существования были продуманы еще Платоном, а затем детально разработаны неоплатониками в их медитациях над "единым" и "материей".

О негативном эстетическом опыте философы говорят уже очень давно. Категория безобразного появилась в философии не позднее категории прекрасного. Но положительное исследование безобразного развивалось очень медленно или вовсе не развивалось. Не вдаваясь сейчас в детальный анализ историко–философского и историко–культурного феномена "избегания негативно–эстетического", отметим лишь, что позитивно–эстетический опыт признавался всеми культурами весьма ценным и заслуживающим внимания в отличие от негативного эстетического опыта, который рассматривался как а–культурный, а–социальный и вытеснялся на периферию рефлексивных усилий интеллектуальной и художественной элиты.

Традиционные общества больше ориентированы на прошлое, на сохранение свыше данного природного и социального порядка, на авторитет "правильного", признанного традицией эстетического канона "истинно прекрасного", а не на поиски небывалого. Негативная же эстетика базируется на де–стабилизирующем моменте "неопределенности" в эстетическом опыте, на опыте не замкнутом на "что". Возможен канон прекрасной формы, но канон безобразного, ужасного, тоскливого, жуткого – в принципе невозможен. Не случайно, что в прошлом интерес к негативной эстетике усиливался преимущественно в эпохи культурных кризисов и мучительного трансформирования привычных жизненных форм.

Как известно, начало философскому обсуждению проблемы безобразного в искусстве положил в своей "Поэтике" Аристотель: "...на что нам неприятно смотреть в действительности, на то мы с удовольствием смотрим в самых точных изображениях, например на облики гнуснейших животных и на трупы" (Аристотель. Об искусстве поэзии. 1448b // Аристотель . Соч. в 4 т. М.: Мысль. Т. 4. С. 648–649). Таким образом, уже Аристотелем признавалась возможность внесения в искусство "безобразного" и "отвратительного", но лишь при условии его эстетического преобразования в нечто эстетически позитивное, доставляющее нам удовольствие. Аристотель объясняет этот эстетически–позитивный эффект от внесения эстетически отвратительного в жизни в сферу искусства тем, что здесь зритель, во–первых, получает "познавательное удовольствие" от узнавания изображенного предмета, а во–вторых, испытывает наслаждение от восприятия мастерства исполнения изображения художником (удовольствие "от отделки, краски и тому подобных причин"). Одним словом, Аристотель подчеркивал значение художественной формы изображения безобразного и отвратительного, положительный эффект от созерцания которой в конечном итоге перекрывает негативные чувства, возникающие при встрече с безобразным.

Нечто выступает как "ты" (как другое "я"), когда "вот–это", то, что перед тобой, достигает единственности Бытия и само становится единственным, неповторимым, личностным, то есть перестает быть только вещью и становится местом присутствия Бытия.

Диалектика нераздельности и неслиянности "я" и созерцаемого предмета в положительной эстетике Другого (Бытия) достаточно сложна. Рассмотрим некоторые немаловажные нюансы в этой диалектике субъекта и объекта эстетического события на примере созерцания прекрасного дерева. Явленность Другого, "делающая" ситуацию видения дерева эстетическим событием прекрасного, в одном "движении" одновременно и отделяет меня от него на "расстояние", бесконечно далекое от той дистанции, с которой я вижу дерево в обыденной жизни, и "бесконечно сближает" меня с ним, так что я поистине "становлюсь деревом", проникаюсь им до такой степени, что "меня" уже нет, а есть только само это прекрасное дерево.