Моше Левин - Советский век

Однако, без сомнения, талантливый, умный и способный, Хрущев все же оставался вариантом хозяина , а не государственным деятелем и политическим стратегом нового типа. Модель хозяина вообще была еще широко распространена среди руководства; считалось само собой разумеющимся, что управлять государством все равно что управлять фермой, и это проскальзывало в каждой детали. Хрущев и большинство других лидеров были продуктами трудно преодолимой патриархальщины, что чувствуется, например, по их резкому неприятию чужого мнения. Это подтверждается такими свидетелями, как Федор Бурлацкий, проработавший много лет в аппарате и партийной прессе. Напористый популистский лидер Хрущев хотя и не был деспотом по сравнению со Сталиным, но стремился всем управлять лично - одинаково и учреждениями, и людьми.

В конце концов, Сталин был единственным шефом Хрущева и прочих, кого они знали; и он должен был служить образцом, даже если Никита Сергеевич и отказался от многих его приемов. Например, в отличие от генералиссимуса он не любил военных и приводил их в ярость, особенно высших чинов КГБ, обожавших форму, своими высказываниями вроде упоминавшегося ранее: «Мы их распогоним и разлампасим!» Некоторые из его идей представляли большую опасность для аппаратчиков, особенно предложение об обязательной ротации чиновников на всех уровнях при достижении определенного возраста. Кое-кто считает, что это облегчило сторонникам Леонида Брежнева организацию его изгнания. С другой стороны, консерваторы никогда не простили ему десталинизацию и произошедшую в результате этого утрату престижа и ориентации в коммунистическом мире. Конечно, сработали оба этих фактора. Но были и другие - особенно «опрометчивые» идеи сокрушения мощи бюрократии, которые заговорщики 1964 г. задушили в зародыше.

Анастас Микоян.

Этот человек был замечательной личностью , верноподданным советского режима «без страха и упрека ». Член Политбюро на протяжении почти 40 лет , Микоян приобрел репутацию « непотопляемого».

Об этом свидетельствует прекрасный образец устной народной политической сатиры: «От Ильича до Ильича без инфаркта и паралича!» Это намек на безнаказанную близость к вождям советского политического Олимпа от Владимира Ильича Ленина до Леонида Ильича Брежнева.

Мастер искусства выживать, Микоян оказался способным сохранить некоторую степень человечности и чувство реальности, несмотря на свое участие во многих зверствах, чего он, естественно, избежать полностью не мог. В своих мемуарах он с самого начала предстает сталинистом. Его воспоминания о первом времени в верхах власти свидетельствуют, что он искренне и наивно во всем верил Сталину, был враждебно настроен к любой антисталинской оппозиции и смутно представлял , что в действительности было поставлено на карту.

Как член Политбюро Микоян не выжил бы, если бы он не подписывал смертные приговоры, выносимые Сталиным, или задавал лишние вопросы относительно «контрреволюционных предателей». В своих мемуарах он признается, что был вынужден делать это, потому что ему представляли убедительные «доказательства».

В Политбюро он был ответственным за торговлю, и в условиях страны, страдавшей от постоянного дефицита самых разных товаров, достиг громадного успеха в своей сфере, которая хотя и была жизненно необходимой, но не рассматривалась как приоритет. Его талант организатора не вызывает сомнений, но он был и искусным политиком. Принимая во внимание микояновскую гибкость, вызывает удивление его стойкая поддержка хрущевской десталинизации. Он даже претендует на то, чтобы считаться ее инициатором. Во всяком случае именно Микоян, будучи председателем Верховного Совета, руководил работой комиссии по реабилитации. Он также был единственным, кто поддержал Хрущева во время заседания Центрального комитета, на котором генерального секретаря отправили в отставку: единственный голос среди воющей стаи. При чтении его персонального досье становится ясно, что консерваторы не выносили его в 1970-х - но он для них был слишком сильным.

Книга Микояна подробно рассказывает о последних днях Сталина. Вождь решил убрать, а возможно и казнить, и Молотова, и Микояна: оба были в этом уверены. Возможно, здесь кроется объяснение антисталинского пыла Микояна в последующий период. Когда Сталин умирал в марте 1953-го, главные игроки из Политбюро почти постоянно были в контакте, собираясь в Кремле или на его даче. Происходили дискуссии, и альянс начал обретать форму. Микоян не был тем, кто сделал первый шаг, и лидерство захватило трио Георгий Маленков - Лаврентий Берия - Никита Хрущев.

Рассказ Анастаса Микояна об игре, происходившей в комнате заседаний Политбюро, достоин пера Эжена Ионеско. Присутствовало все Политбюро, но тяжеловесы - Хрущев, Маленков и Берия, соответственно генеральный секретарь, председатель Совета министров, заместитель председателя и глава службы безопасности и громадного военно-промышленного комплекса - уединились в углу комнаты для обсуждения повестки дня.Остальные были вынуждены наблюдать, не без волнения, за тем, как создается новая клика, которая будет решать их судьбу.

Неопределенность длилась некоторое время, потому что альянс не состоялся: Маленков и Хрущев пригласили в союз ники Молотова для того, чтобы спихнуть Берия. И это было только начало. Непрочность личностных союзов была болезненным наследием modus operandi Сталина.

Микоян с одобрением писал о выступлении Хрущева против Берия, как и против других группировок и коалиций. Его рассказ освещает еще одну особенность работы Политбюро: оно было неспособно придерживаться твердых правил, предусматривающих открытые дебаты, в ходе которых могли бы выявиться разногласия до принятия решения большинством; только после этого можно было бы перейти к следующему пункту повестки дня. Опять же это было частью наследства Сталина. Начать спор и проиграть его было смертельно опасным при Иосифе Виссарионовиче, намеренно державшем всех в состоянии постоянной тревоги.

Когда наконец Политбюро освободилось от зловещего гнета, оно не знало, как построить работу, как осуществить на деле коллективное руководство, которое оно провозгласило. Все продолжало вертеться вокруг генерального секретаря (именуемого тогда председателем президиума), и никакая политическая мера не могла быть принята без одобрения его и его сторонников.

До Сталина руководящие органы - и прежде всего Политбюро - определенно имели устав (письменный или устный), в сложных ситуациях большинство прибегало к нему. Когда Ленин оставался в меньшинстве, он излагал свое мнение, иногда письменно, от руки. Это была совсем другая система отношений. Мы еще вернемся к отсутствию какого-либо устава в Политбюро со времен Сталина.