Михаил Докучаев - История помнит

На вопрос Вышинского об этом, Крестинский показал, что он связался с генералом Сектом по просьбе Троцкого и договорился о получении от него 250 тыс. марок (60 тыс. долларов) в год за оказание услуг в области шпионской деятельности. (СО. С.236.). Давая свои показания, Крестинский рассказал, что он начал свою нелегальную троцкистскую деятельность в конце 1921 года, когда дал согласие Троцкому на включение его в состав центра его тайной организации, в который входили: Троцкий, Пятаков, Серебряков, Преображенский и он — Крестинский.

“Идя с содроганием на предложение Троцкого о вступлении в связь с генералом Сектом, — заявил Крестинский, — я понимал, что “это является шпионажем и изменой отечеству”. Начиная с 1923 по 1930 год мы получили примерно два миллиона золотых марок, которые он направлял сначала в Москву, а затем в Париж друзьям Троцкого Росмеру, Мадлене Паз и другим. После отъезда из Берлина его миссию продолжил военный атташе Путна, а затем денежные дела перешли к самому Троцкому и Седову и “переросли в более крупные суммы”.

В дальнейшем моя связь с Троцким, — показал Крестинский, — осуществлялась через советника полпредства Якубовича, который пересылал наши письма по дипломатической почте. Кроме того, была налажена связь моя и Радека через наркоминдельских работников отдела печати и иностранных корреспондентов: Баума, Юста, Гюнтера, Штельна, Вильяма Штейна и других. По дипканалу как раз и была передана установка на террор”.

Крестинский подробно рассказал о встрече с Троцким в Меране, об установках на диверсии, террор и захват власти, о союзе с оппозиционными силами в городе и деревне и особенно в армии.

“С самого начала свидания в Меране считалось непререкаемо установленным, что выступление приурочивается к началу войны, поэтому мы самостоятельно, в Союзе, сроков выступления Тухачевского устанавливать не могли и не пытались. Этот вопрос выходил за пределы моей и Розенгольца компетентности: мы были связаны с Тухачевским, Рудзутаком и Рыковым, но по вопросам высокой политики, о сроках выступления разговоры велись Пятаковым. Поэтому, до осени 1936 года, до ареста Пятакова, мне не приходилось говорить ни с Тухачевским, ни с Розенгольцем. Мы ждали начала войны, начала нападения” (СО. С.253).

Затем Крестинский рассказал о своей встрече с Тухачевским на VIII Чрезвычайном Всесоюзном съезде Советов и его беспокойстве в отношении арестов, провалов и снятии с поста наркома Ягоды. “Очевидно здесь политическое недоверие ему. Ягоде, сказал тогда Тухачевский, как активному правому, участнику объединенного центра ... Если докопаются до этого, докопаются и до военных. Тогда придется ставить крест на выступление. Он делал вывод: ждать интервенции не приходится, надо действовать самим. Начинать самим это трудно, это опасно, но зато шансы на успех имеются. Военная организация большая, подготовленная, и надо действовать. Вот об этом надо просить дать ответ” (СО. С.254).

В ноябре Розенгольц, Крестинский и Гамарник взяли на себя руководство троцкистской организацией. Они заявили Рудзутаку, что отныне он должен считаться с ними и числить их в малочисленном, но существующем центре. В конце декабря 1936 года — начале января 1937 года из Норвегии “Троцкий ответил, что он согласен” (СО. С.255). Состоялось совещание на квартире Розенгольца, на котором был намечен срок выступления — до 15 мая.

Одновременно Крестинский встретился с тремя ответственными работниками Московской парторганизации, с которыми он поддерживал связь как со скрытыми троцкистами — Постоловским, Фурером, Корытным. Они знали московские кадры и стали готовить списки, кого надо арестовать, а кого назначать на их место.

“Но в первых числах мая начался разгром контрреволюционной организации, были опубликованы передвижения в военном ведомстве, снят Гамарник ... Тухачевский переведен в Самару, Якир из Киева, Уборевич из Белоруссии, арестованы Корк и Эйдеман. Стало ясно, что выступление становится невозможным, так что вопрос о том, чтобы переворот произошел в половине мая, стал явно недискутабельным ... (СО. С.256.)

Через несколько дней я был арестован”.

В конце своих показаний Крестинский сказал, что Троцкий постоянно упрекал их в недостаточной активности в развертывании террористической и диверсионной деятельности. Это дело было централизовано, и им занимались Смирнов, затем Мрачковский, после Пятаков, в конце за него взялся Гамарник.

“Во время последней встречи с Тухачевским он настаивал на том, чтобы до контрреволюционного выступления были совершены террористические акты. Мы с Розенгольцем сомневались в их целесообразности, один Тухачевский настаивал, и мы согласились на проведение теракций против Молотова и Ворошилова. Гамарник сказал нам тогда, что у него тоже намечены кадровики исполнителей террористических актов” (СО. С.257-258).

Вышинский. После всех ваших колебаний и противоречивых заявлений, которые были здесь на суде сделаны, вы теперь признаете себя виновными в предъявленных вам обвинениях?

Крестинский. Да, признаю.

Вышинский. Вы признаете себя германским шпионом с большим стажем?

Крестинский. Фактически с 1923 года ...

Вышинский. Вы признаете себя виновным в том, что вы были активным участником “правотроцкистского блока”?

Крестинский. Да.

Вышинский. Далее вы не только участник, но и один из организаторов заговора против Советской власти?

Крестинский. Да.

Вышинский. Что вы непосредственно подготовляли и были участником подготовки антисоветского государственного переворота в СССР?

Крестинский. Да.

Вышинский. И наконец, вы были одним из участников обсуждения и подготовки террористических актов против товарищей Сталина, Молотова и Кагановича?

Крестинский. Признаю.

Вышинский (к Розенгольцу). Был ли у вас преступный замысел осуществить террористический акт против кого-либо из руководителей Советского правительства?

Розенгольц. Против Иосифа Виссарионовича Сталина.

Суд перешел к заслушиванию подсудимого Раковского, который полностью признал и подтвердил свои показания, данные на предварительном следствии.

“... В феврале 1934 года я дал телеграмму в ЦК ВКП(б), что полностью идейно и организационно разоружаюсь и прошу принять меня обратно в партию. Эта телеграмма была не искренней, я солгал. Я намеренно старался скрыть от партии и от государства о моей связи с “Интеллидженс сервис” с 1924 года ...” (СО. С.260).

По возвращении в Москву из ссылки в Астрахань, рассказал Раковский, он написал письмо Троцкому в Копенгаген и получил ответ, в котором Троцкий сумел убедить его в продолжении работы в троцкистской организации, на что он дал согласие.