Сергей Кремлёв - 1917

«Так называемая демократия есть фальшивка, ложная выборность и поддельное голосование. В современных бюрократических системах, зарождение которых произошло в середине девятнадцатого века, феодальная организация, если можно так выразиться, была поднята на более высокий уровень…

Невероятное усложнение и пропагандистский вал искусно внедряемых в массы неверных представлений, окруживших непроходимым туманом всю банковскую систему, каковые являются главным орудием, с помощью которых иерархи экспроприируют и контролируют богатство… общества, – самое явное и убедительное свидетельство глубокой трансформации, происшедшей с феодально-олигархической организацией в новую эру. Запад перешёл от… аграрной организации, стоявшей на спинах лишённых гражданских прав рабов, к высокомеханизированному постиндустриальному улью, который высасывает все силы и соки из точно таких же бесправных „белых и синих воротничков“, закладывающих свои жизни ради возможности купить безделушки и приманки современного общества потребления…

Теперь не видно прежних, сидевших в замках лордов, требующих дани, – теперь для достижения той же цели лорды полагаются на банковские счета, в то время как лизоблюды из среднего класса – учёные и публицисты – остаются верны своей синомосии (у Фукидида – нечто вроде клятвы верности закулисному клану. – С.К .)…».

Препарата высказался и более определённо, имея в виду теневые «клубы элиты»:

«„Клубы“ действуют, управляют, воспитывают и мыслят как компактная, тесно спаянная олигархия, привлекающая к сотрудничеству средний класс, который она использует как фильтр между собой и пушечным мясом – простолюдинами. В так называемом демократическом выборе, который в настоящее время представляет собой наиболее хитроумную модель олигархического правления, электорат по-прежнему не имеет никакого влияния, а политическая способность есть не что иное, как иное название силы убеждения, необходимой для построения „консенсуса“ вокруг жизненно важных решений, которые принимаются отнюдь не избирателями»…

Препарата верно уловил, что описанные им элитарные клубы приступили к созданию современных бюрократических систем в интересах олигархии с середины XIX века. Однако он не отметил (а скорее всего, просто не понял), что такой шаг со стороны элиты был обусловлен появлением в сфере политической мысли новой революционной теории – раннего марксизма, рождение которого ознаменовалось изданием в Лондоне в феврале 1848 года «Манифеста Коммунистической партии». Умные элитарии сразу поняли, что если пролетарии, как их к тому призывали Маркс и Энгельс, объединятся в целях обретения политической власти, уничтожающей частную собственность на средства производства, то привилегии элитариев исчезнут раз и навсегда.

Тот, кто не работал, сидя на денежном мешке, желал есть, не работая и впредь. А для этого надо было начинать глубокую трансформацию уже неэффективной феодально-олигархической организации общества и властвовать над «чернью» не кнутом, а разделяя её и соблазняя часть мировой черни приманками общества потребления.

Впрочем, к 1917 году контуры той системы, которую профессор Препарата описал в 2005 году, лишь намечались, и для развития и укрепления такой системы наднациональная элита подготавливала будущее господство Америки, уже изготовившейся к броску в воюющую Европу.

КОГДА в январе 1917 года президент ещё «нейтральных» США Вильсон усилил пацифистскую риторику в своих выступлениях, Ленин – ещё из Швейцарии – сразу же откликнулся на это статьёй «Поворот в мировой политике», опубликованной в № 58 газеты «Социал-Демократ» за 31 января 1917 года.

Ленин писал там:

«На улице пацифистов нечто вроде праздника. Ликуют добродетельные буржуа нейтральных стран: „мы достаточно нагрели руки на военных прибылях и дороговизне; не довольно ли? Больше, пожалуй, всё равно прибыли уже не получишь, а народ может и не стерпеть до конца…“

Как же им не ликовать, когда „сам Вильсон“…»

Далее Ленин пояснял:

«Содрать при помощи данной войны ещё больше шкур с волов наёмного труда, пожалуй, уже нельзя – в этом одна из глубоких экономических основ наблюдаемого теперь поворота в мировой политике. Нельзя потому, что исчерпываются ресурсы вообще. Американские миллиардеры и их младшие братья в Голландии, Швейцарии, Дании и прочих нейтральных странах начинают замечать, что золотой родник оскудевает, – в этом источник роста нейтрального пацифизма…».

Точно предвосхищая будущую ситуацию в России, Ленин писал в той же статье и так:

«Возможно, что сепаратный мир Германии с Россией всё-таки заключён . Изменена только форма политической сделки между двумя этими разбойниками. Царь мог сказать Вильгельму: „Если я открыто подпишу сепаратный мир, то завтра тебе, о мой августейший контрагент, придётся, пожалуй, иметь дело с правительством Милюкова и Гучкова, если не Милюкова и Керенского. Ибо революция растёт, и я не ручаюсь за армию, с генералами которой переписывается Гучков, а офицеры которой из вчерашних гимназистов. Расчёт ли нам рисковать тем, что я могу потерять трон, а ты можешь потерять хорошего контрагента?“

„Конечно, не расчёт“, – должен был ответить Вильгельм, если ему прямо или косвенно была сказана такая вещь…».

Царская Россия и впрямь могла из войны выпасть, разрушая планы США. И поэтому вскоре в Петрограде начались события, определённые позднее как Февральская революция. По сей день спорят (и сегодня даже горячее, чем раньше), чем был Февраль 1917 года – революцией или спецоперацией? А ведь ответ на этот вопрос очевиден, о чём уже говорилось. Со стороны правых заговорщиков, курируемых англичанами в интересах США, это была спецоперация, а со стороны народных масс России и начавших набирать силу и влияние в массах большевиков – революция!

Ещё находясь в Швейцарии, только-только ознакомившись с первыми телеграммами из Петрограда о Феврале, Ленин начал писать «Письма из далёка» – о них ещё будет сказано. И в первом же письме он, уже десять лет пребывавший вдали от России, сразу расставлял многие точки над «i» прозорливее, чем большинство тех, кто находился в гуще российских событий:

«Без революции 1905–1907 годов, без контрреволюции 1907–1914 годов невозможно было бы такое точное „самоопределение“ всех классов русского народа и народов, населяющих Россию, определение отношения этих классов друг к другу и к царской монархии, которое проявило себя в 8 дней февральско-мартовской революции. Эта восьмидневная революция была, если позволительно так метафорически выразиться, разыграна точно после десятка главных и второстепенных репетиций; „актёры“ знали друг друга, свои роли, свои места, свою обстановку вдоль и поперёк, насквозь, до всякого сколько-нибудь значительного оттенка политических направлений и приёмов действия…».