Эмили Нагоски - Выгорание [litres]

– Зачем тебе такая нагрузка? – спросил он. – Пусть этим занимаются другие люди: постановщик, ассистент, техник. В твои обязанности это не входит.

– Но они попросили, чтобы я помогла.

– Вот как! Бедные птенчики впервые ставят пьесу? Пусть сами разберутся.

Сердце Джулии сжалось. Она и впрямь воспринимала их, как цыплят, которые и шагу не сделают без мамы-курочки.

– А как мне им отказать?

– Скажи как есть. Делайте сами, и все.

Ну ла-а-адно…

Джулия осознала, что «опекающий подход» завел ее в тупик. Ощущая себя мамочкой-наседкой для всего коллектива, она стремилась удовлетворять не только нужды сотрудников, но и пожелания, и всякие причуды. И вообще ставила их комфорт превыше всего – и своих собственных обязанностей, и своего здоровья.

Ей стало интересно, как бы выглядел стиль управления «папочки-петушка»?

Джулия решила создать его своими руками. Когда люди пытались переложить на нее ответственность, она отвечала, что они отлично справятся сами, либо указывала, к кому обратиться за помощью. Через пару недель руководитель оркестра подтвердил, что она стала больше напоминать прошлого режиссера.

Однако до идеала было далеко. Ученики жаловались, что она не помогает им. Сотрудники говорили, что она скидывает с себя управление.

– Я ничего не скидываю. Я делаю то же самое, что делал прошлый режиссер и что делает режиссер школы в соседнем районе. Ученики должны брать инициативу в свои руки.

– А им трудно без вашей поддержки!

Почему же ученики воспринимали Джулию иначе, чем ее предшественника?

– Синдром донора, – предположила Амелия. – У людей разные ожидания от женщин и от мужчин, даже если никто не скажет это вслух.

– И что мне делать?

– Продолжай в том же духе. Покажи всем, какая ты классная специалистка, и в конце концов они привыкнут, что ты отдельная личность, режиссер, и у тебя есть свой взгляд на вещи. Твоя компетентность будет для них важнее, чем их прежние ожидания.

И у Джулии все получилось. Гендерные стереотипы постепенно уступили место конструктивной работе.

Однако здесь ее ждали новые сложности.

Социальные привилегии и дискриминацию, задающие русло нашей жизни, можно представить в виде простого природного образа – дерева. Растущее в чистом поле, оно устремляется ввысь к солнцу и вырастает высоким. Дерево, растущее на склоне обрыва, тоже стремится к солнцу, поэтому вырастает под углом к корневой системе. Чем круче склон, тем сильнее изогнут ствол. И если мы перенесем дерево на ровную почву, оно будет выглядеть совершенно иначе по сравнению с тем, которое росло тут всегда. Мы можем угадать обстоятельства, в которых выросло дерево, глядя на его форму.

Белые мужчины вырастают на ровном открытом поле. Белые женщины вырастают на холмистой местности, изрезанной оврагами, потому что поле – не для них. Цветным женщинам отведены уступы скал над океаном, под штормовыми волнами и солеными ветрами. Никому не дано выбирать ландшафт, на котором мы растем. Если вас родили на отвесной скале среди бушующего моря, у вас нет выбора. Цепляйся корнями или падай в море. Если пересадить вас с оврага или со скалы на ровную землю, то деревья, росшие там всегда, могут удивиться – почему вы такая странная, почему вам так сложно адаптироваться к обществу, доверять окружающим и даже собственному телу. Почему это дерево такое кривое и сучковатое?

Да потому, что этого требовали условия, в которых оно выросло. Это дерево боролось с ураганами, гравитацией, эрозией и, несмотря ни на что, выросло крепким и зеленым. Конечно, оно будет странно выглядеть на равнине. Побитое штормами, высушенное ветрами, оно может оскорбить наши эстетические чувства. Разве так выглядит нормальное дерево? Но для своей родной местности оно выглядит органично. А высокое стройное дерево с равнины и дня бы не выдержало на скалистом склоне [121].

Простой вопрос: сколько белых родителей учат детей держать руки на виду и быть супервежливыми, если их остановит полицейский? Для афроамериканских семей это норма жизни. Чернокожие родители растят детей иначе, потому что этого требует социальный ландшафт. Полиция гораздо подозрительнее и враждебнее относится к чернокожим. Одно неверное движение – и рискуешь получить пулю в лоб. Но для белых эти страхи выглядят смешно и нелепо. Мы не видим океана, и когда чернокожие говорят: «Нам приходится так себя вести, чтобы не упасть с обрыва», нам это непонятно. Если не видишь чего-то сама, первая реакция – отмахнуться. Но посмотрите на форму этих деревьев. Такое угловатое, пригнутое к земле дерево вырастает лишь на крутых склонах. Люди, которые дрожат при виде полиции, выросли в мире, где полицейский означает угрозу [122].

Дорога может выглядеть ровной, потому что человеческий глаз просто не фиксирует наклон дорожного полотна. Вы не видите океана, который бьется о скалы под корнями другого дерева, – но о его существовании вам расскажет форма ствола. Не удивляйтесь, что некоторым деревьям трудно расти на открытом поле. Лучше подумаем, как сделать поле подходящим для всех.

Патриархат (из песни слов не выкинешь) не только влияет на нас непосредственно, но и причиняет косвенный вред, когда мы заботимся об окружающих. Замечая чужой стресс, можно недооценить его вред, посчитать реакции человека «нерациональными» и проигнорировать звоночки. Доноры могут годами следить за потребностями других людей, успокаивать чужие страдания, упуская из виду собственный стресс, активированный в организме. В результате один за другим накапливаются незавершенные циклы стресс-реакции. Такое накопление приводит к истощению способности сострадать. Это первейшая причина выгорания среди Доноров, особенно тех, кто работает в «помогающих» профессиях (многие из которых являются преимущественно женскими – преподавание, социальная защита, здравоохранение и т. д.). Пройдемся по основным признакам истощения сочувствия [123].

Человек не доверяет своим эмоциям – симулирует душевную теплоту, потому что знает, что должен ее чувствовать, но не чувствует.

Человек обесценивает умеренное страдание и сравнивает его с экстремальным: «Кончай ныть. Это же не рабство / геноцид / изнасилование ребенка / ядерная война».

Человек чувствует себя слабым, беспомощным, будущее пугает, однако парадоксальным образом он чувствует личную ответственность за то, чтобы стараться еще больше.

Человек застревает в разрушительной рабочей или личной ситуации из-за ложного чувства своей грандиозности: «Без меня никто не справится».

Согласно последним правозащитным тенденциям, принято говорить не «жертва», а «пережившая травму/насилие».