Мэг Джей - Сверхнормальные

В первом исследовании [338]24 ребенка восьми-десяти лет, подвергшихся физическому насилию, тестировались параллельно с 23 детьми того же возраста, которых миновала эта участь. Им по очереди показывали на экране компьютера цветные фотографии лиц, выражавших гнев, счастье, страх или печаль. Каждое изображение сначала показывали нечетко, не в фокусе, чтобы выражение лица было трудно определить. Каждые три секунды фотографии становились сфокусированнее и четче, что делало эмоцию более различимой и понятной. После четырнадцати таких трехсекундных интервалов картинка была уже полностью четкой. С каждым интервалом детей просили ответить, какие эмоции, если таковые имеют место, они могут различить на картинке. Дети, подвергшиеся насилию, идентифицировали гнев быстрее, причем на основе меньшего объема информации, чем испытуемые из второй группы. При этом ребята, росшие в благополучной среде, не опережали первую группу, идентифицируя счастье или страх, а печаль распознавали даже медленнее.

В другом исследовании [339]95 девятилетним детям — примерно половина из них имела опыт физического насилия, а остальные нет — показывали серию фотографий лиц моделей; их эмоциональные выражения менялись от нейтральных к счастливым, от нейтральных к грустным, от нейтральных к сердитым, от нейтральных к испуганным либо от нейтральных к удивленным. По сравнению с благополучными сверстниками дети, подвергшиеся насилию, правильно определили гнев раньше второй группы, когда мускулатура лица на картинке намного меньше отражала эту эмоцию. Больше того, чем враждебнее была среда в доме, где рос ребенок, тем быстрее он идентифицировал сердитое выражение лица. А вот другие эмоции — счастье, грусть, страх и удивление — дети, подвергшиеся насилию, узнавали примерно с такими же показателями, как остальные.

В третьем исследовании [340]изучался такой вопрос: а может, дети с опытом домашнего насилия, не только раньше замечают опасность, но и дольше остаются настороже? Чтобы на него ответить, одиннадцати малышам четырех-пяти лет, подвергшимся дома агрессии, и двадцати четырем, не прошедшим через это испытание, измеряли сердечный ритм и электропроводность кожи, в то время как они слушали, как два незнакомых им взрослых человека — актеры, нанятые для исследования, — начинали спорить и ругаться в соседней комнате. Эпизод межличностного взаимодействия, который слышали дети, состоял из четырех фаз: нейтральный разговор, интенсивная сердитая речь, период неопределенного молчания и период разрешения проблемы, во время которого оба взрослых извинялись друг перед другом. Так вот, когда люди за стеной начинали ссориться, обе группы детей испытывали эмоциональное возбуждение, но если дети, не подвергавшиеся домашнему насилию, поняв, что разговор не имеет к ним никакого отношения, быстро возвращались в обычное эмоциональное состояние, то малыши, подвергшиеся ему, оставались «в состоянии боевой готовности» и настороженно следили за происходящим даже в момент извинений.

Вспомним слова Чарльза Дарвина: «Боль, да и любое страдание, если они продолжаются долго, вызывают подавленность и снижают способность к действию; но они отлично служат для того, чтобы побудить живое существо оберегать себя от какого-либо большого или внезапного зла» [341]. В мозге многих сверхнормальных детей происходит следующее: сталкиваясь с неблагоприятными жизненными обстоятельствами, они научаются оберегать себя от всего плохого, что может с ними случиться. Жизнь в условиях конфликта, неопределенности или агрессии, — особенно агрессии, которая не выражается открыто или отрицается, — учит их тому, что важно не то, что люди говорят, а то, что они делают. В результате психологически устойчивый ребенок становится на редкость бдительным наблюдателем [342]окружающей обстановки. Он живет в состоянии автоматической бдительности и на подсознательном уровне неизменно и очень точно настроен на тончайшие изменения в выражениях лиц, жестах и манерах людей. В сущности, он похож на барометр, который постоянно измеряет настроения других людей в попытке спрогнозировать их дальнейшее поведение [343]. Как сказала Джесси: «Считалось, что моя сестра должна следить за мной после школы, но в действительности я следила за ней. Я наблюдала за ней так, как будто от этого зависела моя жизнь».

К тому времени как Джесси перешла в старшие классы, она чувствовала, что использует свой мозг дома намного больше, чем в школе. С понедельника по пятницу она выходила из автобуса, отпирала входную дверь и начинала сканировать пространство дома, выискивая подсказки относительно того, чего ей стоит ждать остальную часть дня. Одного быстрого взгляда в сторону Шарли Джесси было достаточно, чтобы понять, что будет дальше. Расслабленный зрительный контакт означал, что Шарли всем довольна либо что ей что-то нужно от Джесси, и, следовательно, можно рассчитывать на то, что сестры проведут день на кухне, вместе собирая по полкам и шкафчикам ингредиенты для приготовления печенья или наскребая по дому мелочь для заказа пиццы. Сосредоточенный взгляд, сопровождавшийся расширенными ноздрями, означал, что Шарли что-то скрывает или о чем-то собирается солгать, и это заставляло Джесси ломать голову, какой беды ей следует ждать. А опустошенный взгляд или упорно опущенный взор означали, что старшая сестра явно не в духе, так что Джесси лучше сразу запереться в своей комнате, как советовала мама.

Джесси провела много дней, запершись в спальне, делая домашние задания и читая книги. Именно тогда девочка открыла для себя мир греческой мифологии и, в частности, прочитала об Афине, помощнице героев, древнегреческой богине мудрости и войны. Джесси была очарована этим персонажем, который управлял скорее мозгом, чем мускулами, богиней, которая понимала силу стратегии. Джесси знала, что никогда не станет больше или сильнее Шарли, но, возможно, ей удастся перехитрить сестру. Особенно потрясла Джесси такая деталь: Афину часто изображали с совой, сидящей на руке. «Совы мудрые существа. А еще они могут поворачивать голову во все направления и хорошо видят ночью, — говорит Джесси. — И мне нужно было быть такой, потому что обычно вечера в моем доме были еще хуже, чем дни».

Вопреки тому, что говорила мама, проблемы Джесси никак не решались. Шарли становилась старше, и теперь ссоры и драки вспыхивали уже не по поводу картофельных чипсов или телевизионных каналов, а по поводу прогулов школы или воровства денег. Шарли могла швырнуть в стену стакан, чтобы положить конец разговору, который ей не нравился. Хотя, справедливости ради надо сказать, чаще до этого не доходило, сестра ограничивалась в основном шлепками ладонью и ударом кулака. Когда мать задавала ей вопрос об опустошенном кошельке, Шарли в мгновение ока набрасывалась на нее с кулаками — на маму, а не на Джесси, — загоняла в спальню, запирала дверь и начинала избивать наедине. Глухие удары кулаков по маминому телу приводили Джесси в ужас и заставляли чувствовать себя виноватой. Охваченная паникой от ощущения своей беспомощности и ответственности, девочка кричала с другой стороны двери: «Мама! Мама, с тобой все нормально? Шарли, не бей маму! Перестань бить маму! Мам, открой дверь!»