Мэг Джей - Сверхнормальные

Так что, подобно Супермену, некоторые сверхнормальные люди очень уязвимы в своем настоящем. Чувствуя себя чужими или сиротами, они могут проживать день за днем как аутсайдеры в мире, органичной частью которого им, по их мнению, никогда не стать. Они живут среди друзей, коллег и даже любимых, которые, возможно, на самом деле не знают их или никогда не смогут их понять. Они создают лучшую жизнь из всех для них возможных только для того, чтобы постоянно мучиться страхами, что ничто хорошее не продолжается долго и что их счастье непременно когда-нибудь прекратится. Каждое утро они задаются вопросом, не станет ли сегодня тем днем, когда осколок несчастливого прошлого вернется к ним и все разрушит.

На своем юридическом факультете Кэлвин, насколько ему было известно, был единственным, кто мог с успехом провести практически любой сложный юридический процесс, но не мог показать все континенты на глобусе. Дело в том, что до колледжа юноша не ходил в школу. На каком-то этапе жизни он приучился говорить окружающим, что учился на дому, но это было не совсем так, потому что, по его собственным словам, «это означало бы, что какое-то обучение все-таки было».

Отец Кэлвина старался контролировать всех и вся и был крайне подозрительным человеком, который считал, что поп-культура уничтожит его детей. Мужчина говорил, что видит это каждый день в колледже, где преподавал, и по этой надуманной причине ни Кэлвину, ни его сестрам не позволяли ходить в школу. Семья вела изолированное, почти деревенское существование в центральной Калифорнии, в доме с замками и колокольчиками на дверях, благодаря которым перемещение детей можно было контролировать без малейшего труда. Дома Кэлвин с сестрами сидели с матерью, для которой английский был третьим языком. Никто из детей не знал, что женщина думает о правилах, установленных ее мужем, потому что она вообще мало говорила и уж точно никогда не высказывала собственную точку зрения.

Кэлвин был одним из бесчисленных, точнее говоря, никем не подсчитываемых, взрослых, которые провели детство в неблагоприятных жизненных обстоятельствах, так как никто не знает, как эти обстоятельства назвать. Держать ребенка в изоляции, безусловно, одна из форм психологического насилия, а не отправлять в школу — пренебрежение; почему родитель создает подобные условия или что было не в порядке с отцом Кэлвина, никто точно не сказал бы. Как следствие, не существовало ни более-менее четких категорий, ни статистики, которые могли бы помочь юному Кэлвину постичь смысл жизни, которой он жил.

Мальчик прочитал достаточно книг, а может, просто достаточно увидел во время поездок в магазин, чтобы понять, что его семья не похожа на другие семьи. Он понял, что его жизнь, как он сам незамысловато выразился, была «ненормальной».

Больше всего на свете Кэлвин хотел быть похожим на других детей и ходить, как все, в школу; каждый август он умолял об этом отца. «Ты не можешь начать ходить в школу не с первого класса, — ежегодно слышал он в ответ. — Тебя нет в списках учеников, значит, ты не существуешь». Но Кэлвин умел читать и подростком даже нередко помогал отцу оценивать работы его студентов. Мальчик отлично разбирался в некоторых предметах, например в государственном устройстве и истории США, и совершенно ничего не знал о других, таких как география или алгебра.

Кэлвин рос и взрослел, и отец, чтобы лучше его контролировать, начал брать его с собой на работу. Шагая по шумным коридорам колледжа рядом с папой, Кэлвин во все глаза смотрел на студентов, которые текли мимо него шумными, беспорядочными, мощными и беззаботными потоками. Наблюдая за ними, он чувствовал себя иностранцем, которому ужасно хочется попросить политического убежища. Он представлял, как когда-нибудь займет свое место в толпе таких же студентов — эта перспектива пугала его отца больше всего на свете. Увидев однажды у колледжа баннер, гласивший: «Первый курс бесплатно!», Кэлвин убедил отца записать его. Возможно, из-за того, что занятия были бесплатными, а может, потому, что отец работал в этом колледже, Кэлвину при поступлении не задали ни одного вопроса о предыдущем образовании. Иными словами, Кэлвин протиснулся в студенты через трещину в системе и вскоре под бдительным надзором отца посещал и другие учебные курсы. Втайне от отца Кэлвин все это время рассматривал разные университеты с четырехгодичным обучением, выбирая, в какой поступить, и изучал официальную процедуру выхода из-под родительской опеки.

Учеба в государственных университетах Калифорнии считается престижной, и Кэлвин решил поехать туда, потому что после целой жизни несуществования, как выразился его отец, молодой человек хотел получить диплом вуза, который люди знают и ценят. Ему хотелось иметь родословную. Ему хотелось иметь имя. К этому времени ему было больше восемнадцати, но меньше двадцати четырех, а это значит, что для получения льгот при оплате обучения ему требовалось письменное согласие человека, который мог бы подтвердить его финансовую независимость; это правило не распространялось только на состоящих в браке или вступивших в ряды вооруженных сил. И Кэлвин постучался в двери кабинета одного из профессоров его колледжа. После долгих лет полной секретности он был готов рассказать все.

«Можно закрыть дверь?» — спросил Кэлвин с порога; его голос и руки дрожали при одной мысли о том, зачем он сюда пришел. За закрытой дверью Кэлвин сначала рассказал профессору о странных предрассудках отца относительно поп-культуры, после чего объяснил, что ему очень нужно, чтобы за него кто-нибудь поручился. Услышав его рассказ, профессор с готовностью согласился стать его поручителем, и Кэлвин не стал признаваться в том, что никогда не ходил даже в детский сад. Теперь, оказавшись в шаге-двух от четырехгодичной учебы в вожделенном университете, он решил, что сейчас не время раскрываться целиком и полностью.

Кэлвин сбежал из дома, чтобы учиться в одном из престижных крупных калифорнийских университетов, о котором мечтал. Там юноша жил под предполагаемой личностью, то есть спрятался под предпосылками и предположениями, которые по привычке делали о нем окружающие. Сняв комнату в доме с другими студентами, он очень быстро устроился, потому что вещей у него было совсем мало. Он повесил на стенах комнаты несколько плакатов — своего рода ложная реклама якобы типичной жизни, которую он вел до этого. Желая быть «уличенным» в нормальных поступках, Кэлвин нарочно, но якобы небрежно часто сидел на полу в общей гостиной, листая журналы на глазах соседей. Он казался таким расслабленным и спокойным, что никто в мире не догадался бы, что прежде у него никогда не было друзей, кроме сестер, которые остались дома.