Мэг Джей - Сверхнормальные

Выдавая себя за тех, кем мы не являемся, мы рискуем услышать что-то неприятное и в результате мучимся подозрениями, что совершаем что-то ужасное. По словам психоаналитика Карла Юнга, «каждый личный секрет имеет эффект греха или вины» [675], и в самом деле, мы изначально склонны относиться к секретам как к чему-то порицаемому обществом. Так, в одном эмпирическом исследовании, посвященном представлениям о личных секретах, участникам была предоставлена неоднозначная информация об их успехах в выполнении некой задачи. Исследование показало, что те, кому сказали скрыть эту информацию от остальных, хуже относились к тому, что они делали, и даже к самим себе, чем те, кого попросили честно рассказать другим о своей эффективности [676]. Словом, когда мы не знаем, что нам делать с чем-то произошедшим в нашей жизни, сохранение секрета воспринимается нами как свидетельство того, что это было что-то плохое, да и мы сами тоже не на высоте.

Подав после окончания университета заявку на прием в члены коллегии адвокатов, Кэлвин не знал, какую именно информацию ему придется предоставить. У него не было ни судимости, ни каких-либо серьезных психических расстройств, ни проблем с алкоголем или наркотиками, но действия в обход системы образования, ложные заявления и искажение фактов тоже нигде не приветствуются, а, по его собственной оценке, Кэлвин искажал собственный образ практически каждую минуту каждого прожитого им дня.

Внешне диплом юридического факультета университета представляет собой тоненький листок, но для Кэлвина он стал настоящей броней. Это был блестящий щит, который отбивал неудобные вопросы о прошлом и надежно защищал его в дальнейшей жизни, когда он менял города, много работал и в конце концов получил желанное назначение на место окружного прокурора. «Разговоры не заводят меня слишком далеко в прошлое», — заметил он.

Кэлвин выиграл битву за честное существование, по крайней мере на бумаге. Его резюме было впечатляющим, как и его предполагаемая идентичность. Люди уважали и ценили то, кем стал Кэлвин, даже больше, чем раньше. Они считали само собой разумеющимся, что этот человек умен и трудолюбив, и это было истинной правдой, но Кэлвин был настолько успешным, что люди также были убеждены, что и его прошлое должно быть прекрасным, а вот это было неправдой. И этот диссонанс стал для Кэлвина новой проблемой: он всегда так сильно хотел, чтобы его считали нормальным, что теперь его обижало и возмущало, когда его ошибочно принимали за человека с привилегиями, данными от рождения. Кэлвин много и напряженно боролся за то, чтобы оказаться там, где оказался, но, добившись этого, как ни странно, чувствовал себя неважно. «Такое впечатление, что есть коробка для людей везучих и успешных, и есть коробка для неудачников и неуспешных, а для меня коробки нет. Я никуда не подхожу».

Это предположение подтвердил случай, произошедший еще на юридическом факультете, когда Кэлвин решился раскрыть часть секрета о своем прошлом одному другу; тот отреагировал на его откровения довольно неуклюжим удивлением. «Ого, ничего себе, никогда бы не подумал», — изумился он. А затем сделал попытку найти хоть какую-нибудь причину, объяснявшую, почему отец Кэлвина вел себя таким странным образом: «А он что, был очень религиозным?» Услышав отрицательный ответ, друг решил узнать, не было ли в детстве Кэлвина чего-нибудь пострашнее: «Он сексуально вас домогался?» И снова ответ был отрицательным. Затем друг пожелал получить подробное объяснение того, как же Кэлвину после такого детства удалось добиться таких больших успехов: «У тебя, наверное, были отличные наставники или что-то в этом роде?» Опять нет. Впредь, не желая, чтобы его считали головоломкой или раритетом, — и не привлеченный перспективой помогать кому-то понять, как вообще возможны люди вроде него, — Кэлвин почти никому не рассказывал о своей жизни.

Кэлвин прошел очень длинный путь, но ему так и не удалось уйти от случившегося с ним в самом начале жизни. Каких бы высот он ни достиг в настоящем, ему было не под силу изменить прошлое. Из-за этого он б о льшую часть времени чувствовал себя нежеланным чужаком, и хотя это может показаться ничем не подтвержденными подозрениями, живущими исключительно в душе Кэлвина, многие сверхнормальные люди с вами не согласятся. Как человек, успешно выдававший себя за нормального, Кэлвин был отлично посвящен в то, что говорят о тех, чья жизнь разворачивалась отличным от среднеожидаемого образом. Он слышал, как его коллеги-юристы рассуждают о преступниках — и об их «чертовых семейках», как они нередко выражались, — с которыми каждый день встречались в своей работе. Это была одна из самых болезненных и отчуждающих истин для человека, который притворяется не тем, кем является на самом деле. «Не то чтобы он непременно сталкивался с предрассудками в отношении себя, — писал Гоффман в “Стигме”, — скорее, он сталкивался с невольным неприятием теми, кто предвзято относится к людям того типа, которым он может оказаться, раскройся его секрет» [677]. Говоря более понятными словами самого Кэлвина: «Люди, сами того не зная, бросают вам оскорбление прямо в лицо».

«Я одинок, — писал психоаналитик Карл Юнг, — потому что знаю то и вынужден намекать на то, чего другие люди не знают и обычно даже не хотят знать» [678]. И этими словами Юнг формулирует, возможно, самый тяжелый аспект перехода — изоляцию [679]. Без сомнения, разрыв с трудным или опасным прошлым несет в себе множество преимуществ, в первую очередь возможность начать новую жизнь. Кэлвин, как он когда-то мечтал, влился в поток людей своего возраста, которые вели так называемую нормальную жизнь. Он совершил переход, и весьма успешно. Но чтобы по-настоящему понять суть этого явления, нужно знать, что переход чреват не только истощением и страхом разоблачения, но и таким крайне негативным последствием, как одиночество. «Ты по-настоящему не близок ни с одной душой в мире, — пишет Нелла Ларсен. — Нет никого, с кем ты мог бы поговорить по душам» [680].

Иногда Кэлвин чувствовал себя самым одиноким человеком на свете. Он знал, что это звучит жалко и самоуничижительно и что на самом деле это не так, но все равно испытывал это. Его мучило странное чувство, что за все эти годы у него ни разу не было настоящего друга. Конечно же, у Кэлвина были и друзья, и приятели, и коллеги. «Но они ведь не знали моих секретов, — возражал Кэлвин, — а значит, не знали, что не знают меня по-настоящему». Секреты высокой стеной отгораживали его от всех окружающих его людей [681], поэтому, с кем бы он ни был, он чувствовал себя окруженным одними незнакомцами. Когда люди смотрели на Кэлвина, они видели успешного, приветливого, уважаемого профессионала, но, как писал Дэвид Мэмет о Супермене, он чувствовал себя обреченным на «лесть без близости» [682].