Мэг Джей - Сверхнормальные

По словам психоаналитика Кимберлин Лири, переход любого типа требует «с одной стороны субъекта, который не говорит, а с другой — аудитории, которая не спрашивает» [665]. Все как в случае с позорным законом «Не спрашивай, не говори», который запрещал мужчинам и женщинам нетрадиционной сексуальной ориентации служить в армии США и, следовательно, подспудно подталкивал желающих служить выдавать себя за натуралов. И, надо сказать, люди обычно ничего и не спрашивают. Скорее всего, потому, что для многих из нас немыслимо, что непохожесть или идентичность, несущая в себе угрозу, весьма распространена и встречается повсюду. Фактически после освобождения от рабства очень многим светлокожим афроамериканцам удавалось жить среди белых как белые, потому что, как пишет историк Аллисон Хоббс, «никто никогда не спрашивал их, черные ли они; этот вопрос считался чем-то немыслимым» [666].

Вот так и Кэлвин, переходя с курса на курс в колледже, потом без особого труда перепрыгнул из списка лучших студентов на юридический факультет университета, и тем, кто его знал, казалось совершенно немыслимым, что этот успешный парень рос в столь странных и несчастливых условиях. Конечно же, никому не пришло бы в голову спрашивать его, ходил ли он в третий класс и учил в школе географию; подобные вопросы были бы не менее диковинными, чем само детство Кэлвина. Нет, Кэлвин был надежно защищен от таких вопросов, и даже если бы их задавали, он сумел бы к ним подготовиться. А вот чего Кэлвин боялся больше всего, так это того, что он чего-то не сможет предусмотреть. Поэтому он каждый день жил в страхе, что метеорит с криптонитом, одним-единственным малюсеньким осколком прошлого, вот-вот рухнет на землю и разрушит его настоящее. Что кто-то из его прошлого как-то и где-то непременно его настигнет.

В автобиографии Night of the Gun («Ночь пистолета»), в которой он много пишет о своей наркомании, выздоровлении и искуплении, колумнист New York Times Дэвид Карр заканчивает свою историю такими словами: «Сейчас я живу жизнью, которой не заслуживаю, но ведь все мы ходим по этой земле, чувствуя себя мошенниками. Фокус в том, чтобы быть благодарным и надеяться, что это не закончится слишком скоро» [667]. Именно так чувствовал себя и Кэлвин. Наверное, во всем колледже не было студента, который испытывал бы б о льшую благодарность за то, что он сидит на лекции или занимается спортом в футболке юридического факультета; эта футболка была для него чем-то вроде всем заметной идентификационной карточки, доказывавшей его принадлежность к уважаемому студенческому сообществу. Непринужденный стиль одежды ничем не выдавал того, что повседневное существование этого парня ни в коем случае нельзя было назвать спокойным.

Поскольку Кэлвин, безусловно, совершал упомянутый выше переход, в его жизни присутствовало то, о чем писала Нелла Ларсен в своем романе, а именно «опасности, о которых не знают и которых даже не представляют себе люди без тревожащих или несущих угрозу секретов» [668]. Сверхнормальным, совершающим переход, возможно, и удается прогнать прошлое с глаз долой, но с частью «из сердца вон» у них ничего не получается [669]. В сущности, хранение секретов требует постоянного и напряженного умственного труда [670]. Моментальные и спонтанные мысли и чувства приходится постоянно подавлять или хотя бы редактировать, чтобы они соответствовали ожиданиям окружающих. Необходимо максимально ясно представить себе, накрепко запомнить и рассказывать другим людям удобоваримые истории о своей жизни. Надо избегать или хотя бы максимально сокращать случайные встречи с прошлым. Приходится вечно обходить или уводить в сторону неудобные темы. Нужно тщательно контролировать каждое свое слово и каждое действие, чтобы они, не дай бог, как-либо не противоречили действительности. Со временем, сменив один вид бдительности на другой, Кэлвин переключился с поиска способов избегать прошлого на поиск способов, которыми оно могло его настичь. Это означает, что теперь не только его прошлое отличалось от прошлого окружающих; другим было и его настоящее.

Любой, кто совершает переход, пишет Гоффман в труде Stigma («Стигма»), «вынужден воспринимать социальную ситуацию как сканер возможностей, и, как следствие, часто отдаляется от более простого мира, в котором, судя по всему, обитают окружающие его люди» [671]. Как утверждает Гоффман, вынужденным постоянно управлять своими взаимоотношениями сверхнормальным людям приходится взвешивать последствия ежеминутных, но имеющих важное значение решений: «показывать или не показывать; рассказывать или не рассказывать; позволять или не позволять; лгать или не лгать; и в каждом этом случае — кому, как, когда и где» [672]. Если вам этот процесс кажется весьма и весьма изматывающим, знайте: так оно и есть. Как уже говорилось, хранение секретов — это занятие, требующее значительных когнитивных и даже физических затрат; для этого человеку приходится постоянно напрягать и ум, и тело [673]. Возможно, прошлое Кэлвина и не могло по-настоящему разрушить его настоящее, как он иногда боялся — жизнь ведь крайне редко бывает черно-белой, — но когда ему казалось, что оно слишком сильно к нему приблизилось, как криптонит Супермена, он лишался значительной части своих сил и способностей.

Никто не знал, сколько секретов приходилось хранить Кэлвину. Например, чтобы поговорить по телефону с мамой или сестрами, юноша ждал, пока соседи уйдут из дома; он не хотел, чтобы они слышали, как отец, если трубку брал он, бросает ее, а Кэлвин сердится, а иногда даже плачет. Он постоянно проверял и перепроверял состояние своего банковского счета и свои средние баллы, боясь, что они снизятся ниже требуемого уровня. Он регулярно посещал службу финансовой помощи студентам, чтобы возобновить и, если повезет, увеличить сумму своих кредитов и грантов, которых, как знает каждый студент, живущий на такие субсидии, никогда не бывает достаточно. Он тщательно избегал однокашников, приехавших из его родных мест, и вечно испытывал чувство вины за то, как сильно ненавидит этих ребят за их невинные, но такие опасные для него вопросы вроде «А в какую школу ты ходил?». Когда сокурсники разъезжались по домам на каникулы, Кэлвин делал вид, будто тоже едет домой, а сам отправлялся в пустыню, где разбивал лагерь и жил все каникулы в полном одиночестве, в компании разве что койотов, которые по ночам подходили к его палатке. «Повседневная жизнь требовала от меня огромной работы, — вспоминает Кэлвин. — Мне был просто необходим отдых от самого себя, от того, каким я пытался выглядеть в глазах окружающих».

Из-за своих многочисленных секретов сверхнормальные люди, совершающие переход, строят свою жизнь на зыбкой верхушке пирамиды из лжи и умолчаний. Они живут двойной, а то и тройной жизнью, с огромным разрывом [674]между тем, кем были в прошлом, и тем, кто есть сейчас; между тем, откуда они приехали и где живут сегодня; между тем, кто они на работе и кто дома; между тем, каковы они с родными и с друзьями; между тем, что они говорят, и тем, что чувствуют. Многие сверхнормальные вынуждены одновременно управлять и жонглировать таким количеством подобных диссонансов, что ничто в их жизни не выглядит настоящим даже для них самих. «Неужели все это дело моих рук?» — недоумевают они как в отношении своих успехов, так и по поводу проблем, от которых им удалось убежать. Они могут чувствовать себя подделками и самозванцами, мошенниками и притворщиками, лгунами, которым приходится выдавать себя не только за людей с нормальным и хорошим прошлым, но и вообще за нормальных и хороших людей.