Андрей Курпатов - Красная таблетка

Моя задача была оценить психическое состояние ребёнка, заполнить его медицинскую карту и дать соответствующие рекомендации персоналу.

Но в случае, о котором я хочу рассказать, всё это было сделать, прямо скажем, непросто.

Едва я оказался в тот вечер на пороге приюта, как на меня тут же напала медсестра:

— Доктор, идите сразу в кабинет! Мы их там заперли пока. Грудничком занимаемся, а с этими что делать — ума не приложу!

Честно говоря, сотрудников приюта, видавших всякое, удивить чем-то было трудно, поэтому я сразу напрягся. И не зря.

— Пару часов назад привезли, — продолжала сестра, пока мы шли по коридору. — Наркоши проклятые! Держали детей в кладовке. Все в ссадинах. Привязывали они их, что ли?.. Я даже не знаю, сколько им лет!

В дальнем углу комнаты, сжавшись в комок, сидела девочка. Под кушеткой для медицинского осмотра послышалось странное резкое ёрзанье, и кто-то там замер.

— Под кушеткой — двое, — сказала медсестра. — Мальчик и мальчик.

Постояв так несколько секунд, я пошёл за игрушками в игровую комнату. Вернувшись, положил их перед кушеткой, а сам сел за стол.

Некоторое время я что-то писал, изображая полное безразличие. И лишь краешком глаза подглядывал за детьми.

Когда они стали подавать признаки жизни, я снова вышел — на сей раз за печеньем и конфетами.

Не помню, сколько всё это продолжалось, пока, наконец, дети привыкли к моему присутствию.

Подкроватные малыши выползли из своего убежища и принялись разглядывать игрушки. Девочке я предложил сладкое и сказал, что она может дать его братьям.

На вид ей было лет десять. Речь она освоила плохо — говорила отдельными словами, едва их выговаривая. С трудом понимала, а то и вовсе не понимала элементарные вопросы.

Впрочем, братья — одному было на вид около шести, а другому где-то четыре — не говорили вовсе.

Сообразив, что им ничто не угрожает, они стали кричать, визжать, драться, не производя при этом никаких членораздельных звуков.

Передвигались мальчики на четвереньках. Старший мог встать на ноги, но, сделав пару шагов, тут же пригибался к младшему, и начиналась очередная потасовка. Если их разлучали, их охватывала самая настоящая паника.

Девочка была похожа на застывшую в летаргии восковую фигуру. Она никогда не училась в школе и почти не выходила на улицу.

Родители-наркоманы держали детей запертыми в кладовке, а сама квартира, судя по всему, была обычным по тем временам наркопритоном. В таких условиях и выросли эти городские «маугли».

«То, что нам кажется «случайностью», есть лишь наше восприятие закономерностей, осознать работу которых мы зачастую просто не в силах».

Целенаправленно подобных экспериментов на людях, конечно, никогда не ставили, но науке известно множество случаев подобных мауглеоидов [13] Карл Линней, который собирал данные о подобных детях, в 1758 году предложил называть таких существ — Homo Ferus, то есть «одичавшим человеком». Более выразительный термин — «мауглеоиды» (mauglioides) — был предложен А. Г. Невзоровым в его замечательной книге «Происхождение личности и интеллекта человека». .

Речь идёт о детях, которые росли вне нормального человеческого общения — кто-то среди животных, кто-то среди таких животных, как родители этих моих пациентов.

Впрочем, в отличие от киплинговского Маугли, мауглеоиды ничем, кроме внешних признаков, не похожи на человека. Дети-волки ведут себя как волки, дети-обезьяны — как приютившие их обезьяны, а дети-овцы (встречались и такие) бегают за стадом и блеют наподобие овцы.

Но если родителей этих детей, изъятых из наркопритона, можно назвать «зверями» лишь в переносном смысле этого слова, в этическом, то их дети действительно были, как бы ужасно это ни прозвучало, самыми настоящими зверюшками — без личности, без языка, без способности к человеческому мышлению.

Не знаю, как передать вам своё ощущение от взаимодействия с такими «человеческими детёнышами», но поверьте — это страшное, почти парализующее зрелище.

Да, жестокая правда состоит в том, что, если нас не воспитывать как следует — не учить языку, общению, прочим социальным навыкам, мы не станем людьми в привычном понимании этого слова. Мы останемся теми животными, которыми в действительности и являемся.

Только культура, которую мы усваиваем через общение, воспитание и обучение, делает человека человеком. Без других людей мы не были бы людьми.

Наша «человечность» — это не данный богом дар, а результат соответствующего обучения, можно сказать — дрессировки.

И сегодня учёные хорошо представляют себе, как это происходит.

Когда малыш только появляется на свет, в его мозгу, пусть и в самом зачаточном состоянии, существует гигантское количество потенциальных нервных связей между клетками (природа заготавливает их для нас с большим запасом).

Впрочем, пока нейроны в мозгу младенца связаны друг с другом совершенно хаотически, в этих связях нет никакого смысла. Это цельное полотно — большой чистый лист, на котором можно написать практически всё что угодно. При условии, конечно, что соответствующие связи окажутся задействованными.

В реальности только часть этих связей между нейронами активизируется в результате контакта малыша с окружающей средой. А те, что остаются невостребованными, просто отмирают.

Таким образом, в мозгу появляется уникальный рисунок взаимосвязи между нервными клетками.

В 1970 году два психолога, К. Блейкмор и Дж. Ф. Купер, проводили в университете Кембриджа опыты над новорождёнными котятами: каждый день в течение нескольких часов они показывали им чередующиеся чёрные и белые вертикальные полосы, а в остальное время держали котят в темноте.

Повзрослев, эти кошки были совершенно не способны к восприятию горизонтальных линий. Всё, что научился видеть их глаз, — это вертикальные поверхности.

Этот и сотни других экспериментов доказывают: в процессе взросления перед нами открываются специфические «окна возможностей». Это периоды, когда наш мозг способен к усвоению тех или иных навыков. Если же этим нейрофизиологическим «окном» не воспользоваться, то незадействованные связи между нейронами отомрут, и сформировать у нас соответствующий навык уже не удастся.

Так, например, если мауглеоид окажется в нормальном человеческом обществе в возрасте после 6–7 лет, он уже никогда не освоит нормальной речи. Это должно произойти раньше. Если же он окажется в обществе людей после одиннадцати лет, то он вообще не будет способен к речевой коммуникации. Это окно возможностей захлопнется для него безвозвратно.

Если бы мы родились в другой культуре, в других обстоятельствах, если бы нашим воспитанием не занимались вовсе или делали это как-то иначе, то рисунок нервных связей в нашем мозгу был бы другим, и мы сами были бы другими.