Карл Юнг - КРАСНАЯ КНИГА

А: «Ты помолился?»

Я: «Учитель, прости меня: я пытался, но не нашел слов молитвы. Зато мне приснилось, что я молился восходящему солнцу»

А: «Не волнуйся из-за этого. Если ты находишь одно слово, значит, твоя душа нашла невыразимые слова, чтоб поклониться рассвету»

Я: «Но это была молитва язычника, обращенная к Гелиосу»

А: «Пусть пока тебе будет этого достаточно»

Я: «Но учитель, я не только солнцу во сне молился, но также скарабею на земле, пребывая в беспамятстве»

А: «Ничему не удивляйся, и ни в коем случае не осуждай себя и не сожалей. Давай работать. У тебя есть вопросы по поводу вчерашнего разговора?»

Я: «Вчера я перебил тебя, когда ты говорил о Фило. Ты хотел объяснить свою идею о различных значениях отдельных последовательностей слов»

А: «Что ж, тогда я продолжу описание того, как я высвободился из плена словесных веретен. Однажды ко мне пришел старик; этот человек, к которому я привязан с детства, заговорил со мной:

«О, Аммоний, у тебя все хорошо?»

«Конечно, — ответил я, — как видишь, я выучился и очень преуспеваю». Он: «Я имею в виду, счастлив ли ты, и жив ли ты по-настоящему?» Я рассмеялся: «Как видишь, все хорошо.» Старик ответил: «Я видел, как ты читал лекции. Кажется, ты обеспокоен мнением своих слушателей. Ты вплетал остроумные шутки в свою лекцию, чтоб нравится слушателям. Ты был непоседлив и поспешен, как будто должен успеть расхватать все знание.»

Сперва эти слова сперва показались мне смешными, однако они впечатлили меня, и я почувствовал доверие к старику — он был прав.

Тогда он сказал: «Дорогой Аммоний, у меня для тебя радостные новости: Бог стал плотью в своем сыне и привел нас к спасению.» «Что ты говоришь, — ответил я, — ты, наверно, имеешь в виду Осириса (62), который должен появиться в смертном теле?»

«Нет, — ответил он, — этот человек жил в Иудее и был рожден от девы»

Я засмеялся и ответил: «Я уже знаю об этом; торговец-иудей принес вести от нашей девы-царицы в Иудею, чей лик изображен на стенах одного из наших храмов, и рассказал это как сказку»

«Нет, — настаивал старик, — он был Сын Бога»

«Тогда ты говоришь о Горе (63), сыне Осириса, так?» — ответил я.

«Нет, это не был Гор, а настоящий человек, и его распяли на кресте»

«О, так тогда это, должно быть, Сет, о чьем наказании часто рассказывали наши старожилы»

Но старик продолжал стоять на своем: «Он умер и воскрес на третий день»

«Ну, тогда это Осирис», — нетерпеливо ответил я.

«Да нет же, — воскликнул он, — его зовут Иисус — помазанник»

«Это вздор, дорогой старик, — сказал я ему и указал на дверь. Но словно эхо от далеких скал, его слова вернулись ко мне: человек и Божий Сын. Это показалось мне важным, и именно эта фраза была тем, что привело меня к христианству.

Я: «А ты не думаешь, что Христианство могло в корне быть преобразованием твоих египетских учений?»

А: «Если сказать, что наши старые учения были менее точными выражениями христианства, тогда, пожалуй, я с тобой соглашусь»

Я: «Да, но допускаешь ли ты тогда, что история религий направлена на конечную цель?»

А: «Однажды мой отец купил на рынке черного раба из края, где вытекает Нил. Он прибыл из страны, в которой не слышали ни об Осирисе, ни об остальных Богах; он рассказал мне о многих вещах более простым языком, и это было то же самое, что мы верили об Осирисе и других Богах. Я понял, что те необразованные чернокожие, не сознавая того, уже владели большинством того, что религии грамотных народов развили в завершенные доктрины. Те, кто способны читать правильно на этом языке, могли таким образом узнать в нем не только доктрину языческих верований, но также доктрину Иисуса. И это то, чем я сейчас занимаюсь. Я читаю проповеди и ищу их значения, которые еще придут.

Мы знаем их таковыми, какими они лежит перед нами, но не их скрытый смысл, направленный в будущее. Ошибочно полагать, что религии в своей глубочайшей сущности различаются. Собственно, это всегда одна и та же религия. Любая последующая религия — суть смысл предыдущей.»

Я: «Ты нашел значения, которые должны прийти?»

А: «Нет, пока нет; это очень сложно, но, надеюсь, у меня получится. Порой мне кажется, что я нуждаюсь в толчке со стороны других, но я осознаю, что это соблазны Сатаны»

Я: «А ты не думаешь, что тебе это удалось бы, если бы ты находился ближе к людям?»

А: «Возможно, ты прав»

Вдруг он смотрит на меня, как будто с недоверчивостью и подозрением. «Но, — продолжает он, — я люблю пустыню, понимаешь? Эту золотую, солнечную пустыню. Здесь ты каждый день один и можешь видеть лик солнца, можешь видеть восхитительного Гелиоса — нет, это языческое — что со мной? Я ошибся — ты Сатана — я узнал тебя — прочь, супостат!»

Он подскакивает в ярости и хочет броситься на меня. Но я далеко — я в двадцатом веке. (64)

[2] [HI 26] Спящий в кургане тысячелетий видит чудесный сон. Он видит древний первобытный сон. Ему снится восход солнца. Если вы спите этим сном и видите этот сон во времени этого мира, вы будете знать, что солнце также взойдет в это время. Пока вы еще в темноте, но день уже над нами. Постигший тьму в себе близок к свету. Спускающийся во мрак достигает лестницы златогривого Гелиоса, созидающего свет. Его колесница, запряженная четырьмя белыми лошадями, поднимается наверх, он не несет креста на спине, и его бок не ранен, он невредим и его голова сияет пламенем. Это лик не глумления, а великолепия и безусловной силы. Я не знаю, что я говорю, я говорю во сне. Поддержите меня, я шатаюсь, пьяный от огня. Я пил огонь этой ночью, спускаясь вниз сквозь столетия и погружаясь на дно, в солнце. И я встал пьяный от солнца, с пылающим лицом, и голова моя в пламени.

Дай мне свою руку, человеческую руку, чтоб придержать меня у земли, ибо вертящиеся жилы огня выхватывает меня, и восторженное стремление срывает меня к зениту.

Уж скоро рассветет день, настоящий день, день этого мира. А я все стою, притаившись, в земляном ущелье, глубоко внизу, одиноко, в темных тенях долины. Это тень и тяжесть земли. Как мне помолиться солнцу, что сходит над пустыней? Зачем мне молиться ему? Я пью солнце внутри себя, так зачем мне ему молиться? Но пустыня, пустыня во мне просит молитв, она хочет довольствоваться всем, что в ней есть живого. Мне хочется молить Бога за нее, за солнце или что-либо еще вечное.

Я молю, потому что я пуст и нищ. В дни этого мира я забыл, что пил солнце, и что я пьян от его живого света и опаляющей силы. Но я ступил в земные тени и увидел, что я наг и мне нечем прикрыть свою наготу. Вы коснетесь земли не раньше, чем закончится ваша внутренняя жизнь; она убегает от вас в окружающие вещи. И чудесная жизнь восстает в вещах. То, что вы считали неживым и неодушевленным, открывает тайную жизнь и безмолвное, непоколебимое намерение. Вы оказались беспомощным в суматохе, где все проходит своим странным путем, около вас, над вами, под вами и сквозь вас; даже камни разговаривают с вами, и магические нити прядутся от вас к вещам и от вещей к вам. Дальнее и ближнее работает в вас, а вы темным образом работаете над ближним и дальним. И вы всегда беспомощны и молитесь.