Юрий Апенченко - Пути в незнаемое

Вот почему 4 сентября 1816 года я покорнейше написал графу Нессельроде, что прошу их с государем положиться на меня как на надзирателя за германскими университетами и литературным вольномыслием.

«Ни государь, ни министр, — всеподданнейше писал я, — при всем их трудолюбии, не в состоянии прочесть всего, что им нужно было бы знать, а потому мне думается, что человек, который взял бы на себя труд представить ежемесячные отчеты о новых идеях, несомненно, принесет пользу государству».

Вот вы бы здесь опять поморщились… Думаю, что государь тоже поморщился. Ведь и Александр не чужд «высоких чувств» и любит о них поговорить с приличными людьми вроде вас, господин тайный советник.

Но он человек дела. Он хорошо понимает, что чувства чувствами, а реальность, жизнь берет свое… И в ответе графа Нессельроде я нашел не только понимание моих «низких чувств», но и строгие разумные наставления о регламенте моей новой конфиденциальной работы. И даже заботы о всем направлении моей прочей литературной деятельности.

«Возникшие между Вами и министерством отношения обязывают Вас проявлять особенную осторожность и в тех сочинениях, которые Вы будете впредь издавать. Государь желает (видите, как, без церемоний, прямо как со своим человеком), чтобы эти сочинения были всегда согласны с его принципами и чтобы в упомянутых выше работах (моих ежемесячных бюллетенях о состоянии умов!) Вы также не уклонялись от его взглядов».

Таким образом, герр тайный советник, я не просто доноситель, как вы, вероятно, изволите обо мне отзываться. Я уполномоченный литературный выразитель той политики сохранения, политики неразвития, которая и вам, как министру, должна быть по душе. Поверьте, все будет сделано с толком, в лучших литературных традициях, что и Санкт-Петербургу удобно.

Как пишет Нессельроде:

«Усвоив принципы, которые Государь хотел бы распространить, вы сумеете их выдвинуть при первом удобном случае, как бы ненароком ».

Подобные изъяснения, может быть, кажутся вам опять-таки бестактно откровенными и даже наглыми. Позволю себе осветить и другую сторону вопроса.

Вы и я утоляем жажду из одного источника. Ведь и вы — кавалер ордена «Святыя Анна», а значит, один из первых вельмож российского государства. Вы не хуже других знаете, что и роскошь ваших любимых научных коллекций, и слава веймарской библиотеки, и идиллия любимого вашего парка — все это стоит больших денег. Не прекрасные ваши намерения воздвигли благополучие «приюта муз», а золото великой княжны Марии Павловны, «вашего ангела» и милого друга, будущей веймарской герцогини… Это золото, выжатое из российских рабов отнюдь не с помощью просвещения, а несколько другими методами… Не этим ли золотом куплен ваш благожелательный нейтралитет к Священному союзу государей Европы? Тогда чем вы отличаетесь от меня, «платного доносителя»? Разве что получаете побольше…

Вы и я — мы делаем сейчас одно дело. Спасаем Германию от смутьянов и дикарей, а тем самым и от призрака нового вторжения, справедливого, но не слишком желательного. Но вы это делаете «конфиденциально» и чужими руками. Чьими же? Моими! Ибо под ударом этих фанатиков оказываюсь я и мне подобные, выступающие с открытым забралом.

Думаете, мне легко? У меня большая семья, с нами не здороваются, ваши иенские птенцы систематически выбивают мне стекла из окон.

Когда император Александр раздал на Аахенском конгрессе Священного союза брошюру господина Стурдзы, где тот правдиво описал разложение умов в Германии, студенческие вольнодумства и фантазии, профессорские умствования и литературные небезобидные шалости господ Окенов, Виландов, Арндтов и прочих известных вам людей, в листках и сочинениях этих господ началась самая дикая травля господина Стурдзы. Науськанные Океном и прочей легкомысленной профессурой, студенты фон Генинг и фон Бохольц послали Стурдзе вызов на дуэль. Они бы убили его! Кто открыто выступил на защиту Стурдзы? Я! Я прямо заявил в печати, что господин Стурдза выполнял и с честью выполнил важное задание. И всякие выпады против него — это выпады против наших освободителей от французского ига.

Напомню, что тогда написал ваш гофрат Окен в своем «Изисе»:

«Эту книжку в юридическом, моральном, политическом и религиозном отношении надо просто бросить в нужник… Такого человека надо хлестать бичом сатиры и сарказмов, да так крепко и непрестанно, покуда его литературно не выдерут розгами, подобно Коцебу… Их надо дразнить, толкать, щипать, а при надобности топтать их ногами, чтобы они поняли, что мы их знаем, что мы люди, которые умеют презирать таких и выбрасывать их за дверь, если незваные варвары (это не про Меттерниха ли и Александра?) вторгаются к нам в дом и хотят мешаться в наши дела. Никто в Германии не должен дать таким людям ни куска хлеба, ни глотка вина, чтобы они почувствовали наконец, как они презираемы…»

А эти шуточки на потеху буршам! Мое имя в «Изисе» обязательно изображается с перевернутым «К». Потом печатается идиотский якобы читательский запрос, что бы это значило, и ответ, что ничего, кроме ошибки наборщика, здесь нет. И тут же снова перевернутое «К».

Я окружен недоброжелателями. Мой переписчик передал этим господам мой второй бюллетень графу Нессельроде. Конфиденциальный отчет был напечатан все в том же «Изисе» и сделался предметом нападок всей Германии. Ваш веймарский суд оправдал и этого Окена, и профессора Лудена, и робеспьера Виланда. Ибо они — люди своего круга.

А кто вступился за меня? Никто! Даже Александр, чуть набежали облака, сделал вид, что он невинный голубок. Граф Нессельроде написал мне:

«Его императорское величество с изумлением прочитал в газете „Берзенхалле“ статью, которая обвиняет Вас в том, что Вы придали официальный характер „Записке“ господина Стурдзы о современном состоянии Германии… Мне предписано предложить Вам, милостивый государь, объяснить те данные, которые послужили основанием Вашему утверждению, столь мало мотивированному и противному истине».

Не кажется ли вам, герр тайный советник, что я за 15 тысяч рублей в год, которые выплачивает мне Александр, мог бы менее рисковать своей жизнью и честью? Что и я своего рода героическая и даже романтическая личность, которая одна, почти без поддержки и опоры, вышла на бой с нашим общим врагом? Как писал я недавно русскому послу:

«Мы увидим у себя Маратов и Робеспьеров, под ударами которых я погибну одним из первых».

Каждый день я жду теперь какого-то нового ужасного известия, удара. Вот и сегодня, говорят, приходил ко мне, не застав, молодой человек, сказал — из Митавы… С важным пакетом. «Только в собственные руки». Что еще подготовила мне судьба?..