Ян Хеглер - Манифест криптоанархиста

А что насчет популистского права – с акцентом на культуру, границы, иммиграцию? Когда его спросили о будущем искусственного интеллекта и автоматизации, секретарь казначейства США Стивен Мнучин ответил, что «этого даже нет на экране нашего радара» и что он «совсем не беспокоится» на сей счет. Несколько недель назад его босс взобрался на огромную буровую вышку, на которой был значок «Я люблю грузовики» и, подобно почти всем в Силиконовой долине, публично согласился с тем, что искусственный интеллект должен уничтожить промышленность. Трамп мог бы временно остановить иммигрантов или перенос производств за пределы США, но кто остановит роботов и ученых? Мелкие трампы, ле пены и им подобные – ненамного лучше. Их заботят деньги, а технологии, реальная движущая сила современного общества, вне их интересов. Единственный депутат [британского парламента], который фактически понял технологию биткоин, Дуглас Карсуэлл, недавно подал в отставку.

В политике открываются многие вещи. Поэтому, возможно, наше время лучше сравнивать не с эпохой 1930-х годов, а с 1820-м годом. В этот период в обществе ощущались значительные и кардинальные перемены: начало индустриализации, политическая революция и контрреволюция, большие скачки в науке и строительство первых железных дорог. Британский премьер-министр был убит. Луддиты громили машины, опасаясь, что станки и паровые машины – искусственный интеллект того поколения – вызовут массовую безработицу. Но беспорядки и нестабильность последней промышленной революции не стали неумолимо тащить нас в руки тиранов. Тем не менее, они как никогда прежде встряхнули общество, стимулируя расцвет идей, часть из которых стали движущими силами современного мира: сознание рабочего класса, расширенное (хотя и ограниченное) избирательное право, производственное право, социалистическая теория, католическая эмансипация и утилитаризм.

В какой-то момент и, вероятно, раньше, чем мы думаем, нынешние левые и правые идеи основных партий начнут казаться смешными и неработоспособными. Новые политические движения и идеи вскоре примкнут к этой промышленной революции, особенно когда большинство населения в скором времени станет пользователями Интернета. Политика будущего предложит решение проблем, с которыми столкнется общество, и будет достаточно смелой, чтобы управлять технологиями, а не руководить ими, использовать их, а не уничтожать, рассматривать их как двигатель социальных изменений, а не только инструмент для создания рабочих мест. Возможно, в 1970-х годах существовало какое-то подобное нереализованное мышление. Я не уверен. Скорее всего, появятся такие группы, как прагматические криптоанархисты, которые будут принимать изменения и экспериментировать с совершенно новыми формами правления и общества. В конце концов, они были правы в отношении цифровых технологий и биткоина, хоть большинство людей проигнорировало их. И, это, я думаю, к лучшему».

Как видим, Джами Бартлетт рассматривает криптоанархистов в качестве людей, перманентно находящихся «на острие прогресса» и внедряющих новые (пусть даже разрушительные для фундаментальных общественных устоев) технологии в повседневную практику, что так или иначе приводит к эволюционному развитию общества.

Ему вторит Аврам Ноам Хомский – американский лингвист, политический публицист, философ и теоретик, профессор лингвистики Массачусетского Технологического института, автор классификации формальных языков, называемой иерархией Хомского. В своем интервью журналу «Red and Black Revolution» он, в частности, высказывался следующим образом:

«Я увлекся анархизмом еще в отрочестве, как только стал мыслить об окружающем мире более свободно и широко, и с тех пор у меня не было достаточно серьезной причины для того, чтобы пересмотреть отношение к анархизму, возникшее тогда. Я думаю, что только благодаря анархизму я могу осмысленно выявлять и опознавать механизмы власти, иерархии и доминирования во всех сферах жизни и бросать им вызов. Какое бы юридическое обоснование ни подводили под все это, эти структуры не легитимны и их следует разобрать, чтобы увеличить степень человеческой свободы. К этим структурам относятся политическая власть, право собственности и управление, отношения между мужчинами и женщинами, родителями и детьми, наш контроль над будущими поколениями (это, на мой взгляд, основной моральный императив, стоящий за движением защитников окружающей среды) и многое другое. Естественно, это означает вызов, брошенный громадным институтам насилия и контроля: государству, невероятной тирании корпораций, которые контролируют большую часть отечественной и международной экономики и т. д. Но и это еще не все. Сущность анархизма, как я ее всегда понимал, заключается в том, что любой авторитет должен пройти тест на встречную реакцию. Устранен должен быть только такой авторитет, которому не идут навстречу. В некоторых случаях авторитету идут навстречу. Если я гуляю по улице со своими внуками и они вдруг выбегают на проезжую часть с оживленным движением, я использую не только авторитет, но и физическую силу для того, чтобы их остановить. Их поступку необходимо воспрепятствовать, но я уверен, что они с готовностью пойдут навстречу моим действиям. Бывают и другие случаи. Жизнь – сложная штука, мы знаем очень немного о людях и обществе, и грандиозные декларации обыкновенно приносят больше вреда, чем пользы. Но сама идея вполне здрава и может привести нас весьма далеко. После того как мы заявили о главном, мы начинаем присматриваться к частностям, в которых и затрагиваются конкретные человеческие интересы.

Большинство интеллектуалов, как вы знаете, отождествляют анархизм с хаосом, насилием, бомбами, диверсиями и т. д. Поэтому люди часто удивлены, когда я говорю об анархизме в позитивном ключе и отождествляю себя с его основными традициями.

Но у меня создалось впечатление, что даже для большей части публики основные идеи [анархизма] кажутся вполне ясными, если снять с них пелену мрака. Конечно, когда мы обращаемся к конкретным темам, скажем, к сущности новой семьи, или к вопросу о том, как сможет работать экономика в свободном обществе, начинаются различные вопросы и возражения. Но так и должно быть. Физики до сих пор не могут толком объяснить, почему вода, вытекающая из ванны через сливное отверстие, ведет себя именно так. Когда же мы обращаемся к куда более сложным вопросам о значении человека, то грань понимания очень тонка, поэтому есть достаточно места для разногласий, экспериментов, умозрительных и практических исследований возможностей, которые помогают нам узнать больше.